Подари мне свободу

Прощание

      «Ему абсолютно плевать на тебя, на твои интересы и желания. Ему плевать на то, как сильно ты его полюбишь и полюбишь ли вообще. Как сильно будешь ненавидеть, сопротивляться. Если он тебя не сломает сразу, значит, будет делать все, чтобы ты упал».       «…А потом…»       Ален очнулся и попытался встать, не понимая, где сейчас находится, ибо было очень жарко, а потолок и вовсе не был похож на тот, что в его комнате, но ничего не удалось. Ремни, приковавшие его к столу, натянулись, давя на мышцы рук, ног, на шею и щиколотки. Мальчишку охватила паника. Он отчаянно закрутил головой, пытаясь понять, что происходит и где он, начал беспомощно дергаться, верещать и, охваченный страхом не заметил, как к нему подошли.       − Закрой свою пасть, никто еще ничего не сделал, − раздраженно проговорил Господин, сжав подбородок парня в руке, после чего тот замер, смотря на мужчину.       Может страх никуда и не делся, но как только Господин отошел от него, Ален понял, где он и для чего.       Клеймо. То, благодаря чему он лишится свободы, навсегда попрощается со всеми своими мечтами, знакомыми. Лишь от одного прикосновения, казалось бы, раскаленного железа, жизнь мальчика оборвется, вся его дорожка жизни, построенная судьбой, вмиг оборвется, остановится, даже не дойдя до середины, а мальчик рухнет вниз, прямиком в сети Господина, в сети Оберона.       Жар шел от камина, который являлся в этой комнате единственным источником освещения, единственным, что начало так давить на мальчика, который уставился на прут, торчащий из камина, догадываясь, что находится в огне.       Отошедший мужчина в стороне возился недолго. Надев очень толстую рукавицу и вытащив прут с горящим клеймом на конце, он подошел к мальчишке, что забился в ремнях с надеждой вырваться, но те были слишком хорошо затянуты и держались крепко.       По бедру мальчишки скользнула ватка, пропитанная спиртом, отчего тот вздрогнул и вскрикнул, а после это самое место обожгло жуткой болью, а комнату заполнил истошный крик парня, подобный тому, что он недавно слышал у себя в комнате.       Или это он и есть?       Ален, весь в холодном поту, снова резко садиться в кровати, пробегает рукой по собственному бедру, кончиками пальцев затрагивая каждую линию шрама и как-то даже облегченно выдыхает.       − Это был лишь сон…       − И что же тебе снилось? − вдруг раздается над самым ухом, отчего парень подскакивает и оборачивается.       Но в мгновении ока он оказывается прижатым к кровати своим Господином, что так бесцеремонно зашел в его комнату, пока сам Ален спал. Его рука в очередной раз смыкается на тонкой шее мальчика, сжимая.       Как же ему хотелось сжать ее сильнее, услышать хруст сломанной почти детской шеи, но мальчишка, хоть ничем особо не отличающийся от остальных, чем-то цеплял мужчину, каким-то образом приманивал к себе. И возможно лишь блеском его голубых, доверчивых глазок, что горели верностью и жизнью. В отличие от остальных. Конечно, Ален был не первым, кто влюбляется в него, но у остальных глаза так не горят, от них не веет тем желанием жить.

Ветхий, молчание

      Ален своей грациозностью, свей красотой и гибкостью был подобен деревцу. Он был довольно высок, худощав, с неплохо выделенными скулами, веснушками, разбросанными по ним и носу. Неумело осветленные волосы, вовсе не выглядели нелепо, как казалось ему самому. Тонкая шея, ручки, ножки, так изящно обтянутые кожей косточки. Оберон, так любящий хватать мальчишек за их конечности, подтаскивать к себе и начинать душить, лишний раз старался даже ослаблять хватку, хоть и оставлял синяки на белоснежной коже от сильных рук.       Но, каким бы красивым не было дерево, рано или поздно оно умрет, рано или поздно, оно останется ветхой деревяшкой в саду, от которого рано или поздно избавятся.       Мужчина, пришедший ночью в комнату к мальчишке, после проведения воспитательных работ с одним непослушным пареньком из своей свиты, не так долго наблюдал за ним, ведь тот проснулся.       Чувствовал? И что же ему такое снилось?       Набросившись на Алена, он сжимал его шейку, пока тот короткими ногтями царапал его руку, задыхаясь. Разомкнув пальцы, Господин влепил мальчишке звонкую пощечину.       − Я тебе говорил, чтобы ты не оставлял на мне следы, − грозно проговорил тот, начиная снимать с Алена белье.       − Прошу проще… − парень договорить не успел, как щеку снова обожгло, после чего он показательно прикусил губу, посмотрев на Господина наполненными слезами глазками.       − Да, молодец. Хороший мальчик, − проговорил мужчина убирая руку с шеи мальчишки и начиная поглаживать того по обожженной щеке, отчего тот сам прижимался к ней, прикрывая глаза.       Да, кнут и пряник — единственное, чем пользуется Оберон, подчиняя себе мальчишек. Сначала он их ломает, пользуется их телами, истязает их, а потом успокаивает, нежно оглаживая каждый участок тела, обрабатывая все раны, а после наслаждается покорностью.       Конечно, бывают и те, кто не выдерживает кнута, слетает с катушек и бьется в истерике от одного лишь прикосновения Господина. Такие, правда, уже не нужны. От таких следует избавляться, они не исправятся, они не восстановятся, они не выживут.       Да, Оберон не лучший любовник, он не достоин мальчишеской любви Алена, не достоин тех смертей, но мальчик уже просто так не разлюбит, а умерших уже не воскресить.       Откинув боксеры парня куда-то на пол, и отправив туда же одеяло, Оберон устроился между ног мальчика, раздвигая их и приподнимая. Огладив худые ножки, широкими ладонями он положил одну себе на плечо, нежно целуя в щиколотку. Мальчишка невинно улыбнулся на столь примитивные действия.       − Да, продолжай улыбаться, − заухмылялся Господин, расстегивая ремень на брюках и, чуть приспуская и их, и белье. – Продолжай, пока я буду тебя ебать и наслаждаться столь красивым телом.       Проведя рукой по собственному члену, Оберон укусил мальчишку за ногу немного выше колена, сильно смыкая челюсти и наблюдая за выражением лица того. Ален, лишь немного взвыв, не перестал улыбаться, как ему и сказали, и, как ему и сказали, хранил молчание, полностью отдаваясь своему Господину, который закинул себе на плечо и вторую ногу паренька.       Скользнув пальцами к губам Алена, мужчина пробрался ими в его рот, начиная нагло шарить, пробегать по языку, специально задевать ногтями его и щеки. Достаточно смочив их, Оберон прошелся тремя по промежности и резко вставил, полностью вгоняя их в мальца, на что тот коротко вскрикивает, дергается, сжимается, но старается все так же улыбаться. Свободной рукой Господин выше приподнимает бедра Алена, увеличивая темп, трахая мальчика пальцами уже грубее. Упиваясь надрывным мычанием парня — что кусал внутреннюю сторону щеки — наблюдая за кривой, уже не такой искренней улыбкой, мужчина решает, что в этот раз обойдется без ногтей, что в этот раз, за старания, он не будет раздирать нежные стенки ануса парня, решает, что пожалеет его.       Вынимая лишь один палец, Господин приставляет головку уже вставшего члена и резким движением бедер толкается в мальчика, который отзывается под ним болезненно громким стоном, выгибаясь в пояснице. Мужчина начинает быстро двигаться, грубо сжимая бедро того свободной рукой. Ален же старается расслабиться, щурит глаза, смотря сквозь застилающие их слезы на размытый силуэт Оберона, своего Господина, такого властного и жесткого, в действиях которого, хоть и очень резких, мальчишка чувствовал небывалую ласку. То, как он до синяков сжимает его бедро — не хочет потерять, то, как сильно вдалбливается в него — не может насытиться, то, как долго он держал тавро на его бедре, плавя под ним кожу и наслаждаясь криками — метил свое, не хотел делиться. Какую боль бы Господин ему не причинил, Ален находил этому причину, некую отговорку для своего внутреннего истеричного голоса.       Резко вынув и остальные пальцы, мужчина хватает освободившейся рукой бедро Алена, поднимая того еще выше так, что на кровати остаются лишь лопатки и голова, и отрывисто долбит того, насаживая на собственный огромный член маленькое, отчаянно кричащее тельце. Мальчишка лишь цепляется за простынь, задирая руки над головой, дабы не так сильно елозить по кровати от сильных толчков, и, не сдерживаясь, визжит чуть охрипшим голосом.  

Ледяной ветер

      С той ночи, как Господин сам появился в комнате Алена, прошло уже достаточно времени. Округу замело снегом, покрыв остывшую, холодную землю белым тонким одеялом, красотой которого наслаждался каждый житель особняка Оберона, выглядывая в окно и смотря, как тот искрится на солнце.       − Ален, посмотри на это, − позвал мальчишка-слуга друга, который не особо смело вышел из их, свиты Господина, крыла, этаж в котором тот отвел специально для их комнат.       − Вин, веди себя тише, мне нельзя сюда выходить, − прошептал парень, тихо подходя к огромному окну в пустой столовой.       − Да все нормально, здесь кроме слуг никто не бывает, − все так же смело отозвался Вин, брюнетистый мальчишка чуть ниже Алена, подпуская друга к окну.       Тот, все так же аккуратно ступая, подошел, выглядывая. В лицо ударило ярким, будто лучом настольной лампы на допросе, светом белоснежного снега, который еще и блестел на солнце, раздражая чувствительные, привыкшие к более тусклому освещению глаза. Совсем недолго щурясь, Ален вновь открыл глаза, улицезрев прекрасную картину с долгожданным первым, декабрьским снегом, что полностью покрыл сад, на который и выходили окна.       − Как красиво, − мальчишка не сдержал восторженного вздоха, поставив руки на подоконник.       Вин стоял рядом, уверенный в том, что остальные слуги не донесут Господину о том, что один из его свиты, один из подстилок с еще целыми ногами, вышел из комнаты и без разрешения покинул отведенный этаж.       Но радость первого снега, красотой которого наслаждался, выглядывая в окно и смотря, как тот искрится на солнце, длилась не долго. На следующий день ледяной, подвывающий всю ночь под окном ветер принес с собой тяжелые темные тучи, что еще долго оставались висеть на небе.       Но беда никогда не приходит одна.       Двух мальчишек, которых до этого тащили сюда чуть ли не за шкирку, закинули в кабинет Оберона, сразу ставя на колени.       − Свободны, − Господин кивнул мужчинам, что быстро скрылись за дверью. – Ну что ж. Вас двоих вчера видели вместе, это во-первых, - Оберон был зол, Ален это очень хорошо чувствовал, к тому же тот никогда не раскладывал по полочкам все грехи провинившихся. − Во-вторых, ты Ален, находился не в том крыле, что вам было отведено, и я не говорю про комнату.       − Господин, − тот стал ходить вокруг мальчишек, еще сильнее давя на их нервы, хотя мальчишка и так трясясь, сидели на полу, боясь даже пошевелиться. – Я…       − Я возьму всю вину на себя, − выкрикнул Ален, перебив Вина.       − Зачем!? – испуганно зашептал друг.       − Действительно, Ален, − мальчишку, схватив за волосы, резко дернули назад, заставляя выгибаться. − Зачем? Его я лишь вышвырну, а тебя изобью. На твоей заднице места не останется, которого не коснется кнут, − свирепо прорычал мужчина, отчего тело Алена охватила дрожь, а в груди что-то очень сильно сжалось, задевая сердце и протягиваясь до желудка, перекручивая тот.       − Что Вы, Господин, я сам… Я сам повел его туда, пожалуйста…       − Закрой рот! Он сделал свой выбор. Он хочет остаться с другом, но без целой задницы.       Мальчишки обменялись напуганными взглядами, и Вин покинул комнату, отдаваясь сжирающей его изнутри вине.       − Тебе так нравится получать? Нравится, когда тебе делают очень больно, когда душат и чуть ли не ломают твои худенькие ручки? − Оберон сжал руку сильнее, чуть накрутив волосы на кулак. − Когда пытаются разорвать тебя изнутри, вдалбливаясь в твою узкую дырку?       У Алена уже застучали зубы, сдерживая плачь и слезы, он кое как стоял на коленях, с которых все еще не сошли прошлые синяки. Господин бесцеремонно швырнул его на пол и пнул в живот.       − Видимо тебе не нравится, когда с тобой обращаются ласково. Видимо нравится, когда бьют. А ты не боишься, что мне надоест, и я вскрою тебе глотку? − озлобленно говорил Оберон, чуть ли не срываясь на крик.       − Не понравилось, что придумывал я, придумывать будут зрители.       Напоследок бросил мужчина, покинув комнату. Алена охватила паника. Он пинался, дергался, трепыхался и умолял простить его, когда один из охранников приблизился к нему, держа в руках платок, а после, заломав руки, накрыл им нос и рот мальчишки, что постепенно обмяк в его руках, поддаваясь снотворному.  

Тихий свист

      Оберон подготавливал комнату для эфира, устанавливал камеру, так чтобы Алена было хорошо видно, включал компьютер, пока тот лежал на кровати, прикованный к ней наручниками       Все это было лишь для вида, подобные эфиры обычно устраивались с теми, кто провинился очень сильно, выполняя то, что за деньги предлагали зрители. Некая красная комната, где парень с легкостью может распрощаться с жизнью, какими-то частями тела — пальцами, целыми конечностями, ушами, языком — чем угодно, что только захотят зрители, особенно у кого есть деньги. Но Господин хотел лишь припугнуть, записать все на камеру, но не выходить в эфир. Поиздеваться над мальчишкой, но лишь для себя.       Он специально не завязывал ему глаза, чтобы сразу увидеть, что Ален очнулся, чтобы тот, уже перепуганный одним упоминанием эфира, молил о прощении, обещая, что ничего более без разрешения своего Господина не сделает.       Глянув на наручные часы, подмечая примерное время, когда мальчишка должен очнуться, Оберон сел за стол, открывая на компьютере пасьянс, чтобы не просто так пялить в монитор, пока Ален будет понимать, где находится и что его ждет.       Открыв глаза, мальчишка, вглядываясь в тусклое освещение, рассмотрел стены и камеру в углу, чего было достаточно для новой панической атаки, из-за которой внутри все гадко сжалось, подгоняя к горлу ком. Ален беспомощно задергал руками, сдирая запястья в кровь.       − Господин, − принялся звать он, уже начиная реветь, глотая слезы и всхлипы.       Повертев головой еще, парень, наконец, заметил и монитор компьютера, и Оберона сидящего за ним, читающего что-то с экрана.       «Чат, − пронеслось в голове мальчишки. − Там уже, наверное, столько заказов на мою…» − Ален выдержав, заревел в голос, хныча и прося Господина о пощаде.       Тот же, услышав скулеж, игнорируя при этом все те звуки, что доносились со стороны кровати до этого, оторвал взгляд от монитора и поднялся, опираясь руками о стол.       Обойдя его, Оберон подошел к небольшой кушетке, где в ряд лежало несколько плетей, а рядом с ней стояло подобие вазы с прутьями, розгами. Вытянув один прутик, Господин подошел к кровати с мальчишкой, что весь трясся, снова стуча зубами, и это очень раздражало мужчину, из-за чего он полоснул Алена по груди, смотря на его залитое слезами личико, которое вмиг исказилось, корчась в гримасе боли и громко крича.       − Закрой рот и не ори так громко, ублюдок. Ты знал, что нельзя было покидать отведенное вам крыло. Знал ведь? – зло вскричал Оберон, схватив рукой в кожаной перчатке Алена за лицо, впиваясь пальцами в щеки.       Тот утвердительно закивал, щуря глаза и кусая губы.       Господин в гневе был страшен, так же как и просто с плетью. Заигравшись, он мог изодрать всю спину и ягодицы своей кожаной подружкой из крепкой кожи, не оставив на теле ни единого живого места. После этого, он мог бросить тебя истекать кровью, а если ты хорошо себя вел, а именно вел себя послушно, и усвоил урок, самостоятельно ототрет кровь и бережно обработает раны. Это и нравилось Алену, несмотря на всю свою жестокость, Господин может быть нежным и заботливым, но, увы, не во время секса. Что очень расстраивало мальчика. Как ему хотелось ощутить его широкие ладони на себе, что нежно бы придерживали его за бедра, аккуратно входя и так же аккуратно начиная двигаться, ему не хотелось этих резких движений. Хотелось небывалой ласки, ощущения важности, хоть какое-то подобие любви.       Но что происходит сейчас? Что происходило каждый раз?       Оберон сменяет прутик длинной плетью, даже немного отходит, перевернув мальчишку на живот, и, рассекая воздух, что отзывается больным тихим свистом, бьет того сначала по лопаткам, переходит к пояснице, еще выше, по ягодицам и бедрам. Бьет, почти не давая Алену передышки, сильно, действенно. Тельце парня вздрагивает с каждым ударом, дергается и старается уйти в сторону, получая еще более глубокую полоску и крик о том, чтобы он лег ровно.       Мужчина не жалеет Алена, сейчас Ален плохой мальчик, не достойный чего-то хорошего, нарушающий правила и, видимо, не боящийся последствий.       Сейчас Ален лежит, хватаясь за цепочку наручников, визжит, срывая голос и захлебываясь в собственных слезах и слюне, что так же стекают по подбородку, капая на кровать.       − Господин, пожалуйста, − скулит он, жмурясь.