Моя прекрасная ошибка

«Если бы я действительно был ему небезразличен, он бы обязательно предпринял что-нибудь.» Эту горькую правду Джину было очень трудно принять. Хотя Намджун и не оставил ему почвы для надежды, он все же не терял ее. Но в тот вечер ему показалось, что порвалась даже та тоненькая ниточка, которая все еще их связывала. — Твой подавленный вид меня просто убивает, — заявил Чимин. Они только что закрыли их бар. Так как посетителей в тот день было немного, Джин заранее сделал все, что нужно, оставалось только подсчитать выручку, чем он в тот момент и занимался. Джин остановился и посмотрел на друга. — Все со мной нормально. Просто был напряженный вечер. Он уселся на стул за барной стойкой. — Может, не стоило говорить Хосоку, что ты не заинтересован в развитии ваших отношений? Он отличный парень. Мог бы помочь тебе забыть этого сукина сына. Джин улыбнулся. Чимин всем сердцем болел за Намджуна до того самого момента, как Джин сообщил ему, что альфа с ним порвал. А теперь он изощрялся, придумывая все новые уничижительные эпитеты в его адрес, хотя ни один из них ни в малейшей степени не отражал его сущности. — Просто не понимаю, зачем он сюда приперся сегодня. — Намджун? Понятия не имею. Но выглядел он разнесчастным. Он несколько минут пялился на вас двоих, когда вы сидели на диване в уголке, и даже не слышал, как я позвал его по имени. А я-то думал, что он к вам подскочит и устроит знатный мордобой. Хотя рукоприкладство было Джину в принципе неприятно, но, по крайней мере, это показало бы, что он все еще к нему неравнодушен. Ни один альфа не уйдет просто так, увидев небезразличного ему омегу, особенно в такой ситуации, в какой застал его Намджун. Когда Джин узнал, что он заглянул в их бар и тут же ушел, увидев, как он и Хосок держатся за руки, Джин сразу понял, что их отношениям действительно пришел конец. Ему лишь показалось, что в его взгляде еще теплятся чувства. Похоже, Юнги был прав — если хотите проверить, принадлежит ли вам сердце альфы, сделайте вид, что живете своей жизнью без него. Но Джин видел лишь то, что желал видеть, отказываясь признавать правду. — Но он этого не сделал. И это больше говорит о его отношении ко мне, чем что-либо другое. — Все альфы козлы. Джин закончил свои подсчеты, сложил деньги в кожаную сумку, в которой они их хранили, и убрал ее в сейф. — Лучше и не скажешь, — вздохнув, кивнул Ким.

***

Всю дорогу домой Джин активно занимался самовнушением. «Я покончил с Ким Намджуном. На самом деле я его вовсе и не любил. Это была лишь плотская страсть. Девять месяцев воздержания сыграли со мной злую шутку. Мне просто надо больше общаться с людьми, может быть, встречаться с альфами своего возраста. И вообще, все это к лучшему. Прощай, Ким Намджун. С тобой или без тебя жизнь продолжается, и ты мне для этого совсем не нужен». Джин даже решил прибегнуть к музыкальной терапии и поставил композицию Рэйчел Плэттен под названием «Боевая песня», слушая которую он ощущал, что с ним все будет прекрасно и жизнь его станет только лучше без Ким Намджуна. Джин оставил машину на дорогущей платной парковке недалеко от дома и громко вздохнул. Убеждать свой разум намного проще, чем убеждать сердце. Он испытывал противоречивые эмоции, раздираемая между разумом и чувствами. Душевный подъем несколько раз сменялся эмоциональным спадом за то время, пока Ким в одиночестве прошел пять кварталов до дома. Пребывая в глубокой задумчивости, он не обращал внимания на то, что происходило вокруг. Он шёл неторопливо, но, когда завернул за угол, направляясь к дому, его охватила внезапная паника. Джин даже оглянулся через плечо, посмотрел на другую сторону улицы, обвел взглядом весь квартал, чувствуя, как в нём поднимается сильная волна беспокойства. Неприятное чувство росло, и Джин ускорил шаг, направляясь к дому. Лишь когда он открыл входную дверь в подъезд, Ким понял причину своей тревоги. Джин подпрыгнул и завизжал, увидев фигуру, стоявшую в вестибюле. Совершенно инстинктивно он отпрянул и со всей силы ударил альфу кулаком, зажмурившись при этом. — Блять! — завопил злоумышленник. Джин сразу узнал этот голос. И это был вовсе не маньяк, проникший на территорию дома. — Намджун! Какого хера? Ты напугал меня до усрачки. Снова! Альфа прижимал руку к лицу в том месте, куда Джин попал. — Вижу. У тебя неплохо поставлен удар, злюка. — Прости. С тобой все в порядке? — Сердце его было готово вырваться из груди. — Ничего, жить буду. Не стоит об этом беспокоиться. Я вовсе не хотел тебя напугать. Звонил в твою квартиру. Думал, ты к этому времени уже вернешься, ведь «У Мина» закрывается в полночь. — Ты уверен, что с тобой все в порядке? Он отнял от лица руку, и Джин увидел, что его щека уже покраснела и начала опухать. Намджун кивнул. — В любом случае я этого заслуживаю. Как только уровень адреналина в крови начал падать, омега почувствовал, что его рука тоже сильно болит. Джин сжимал и разжимал пальцы, задаваясь вопросом, уж не сломал ли он что-нибудь себе. — Ты повредил мне руку. Намджун закинул голову назад. — Это я повредил тебе руку? Ты же меня сам ударил. — Да, но это ты напугал меня до потери пульса. И уже не в первый раз. Зачем тебе понадобилось устраивать на меня засаду в коридоре? — Дай-ка осмотрю твою руку. Джин протянул ему руку. Ссадин на ней не было, но костяшки среднего и указательного пальцев уже начинали опухать. Внезапно омегу словно ударило электрическим током, и это не имело никакого отношения к его увечью. Он резко отдернул руку. — Очень больно? — Да, — соврал Джин. — Нам надо срочно приложить лед. Услышав из его уст слово «нам», Джин тут же вспомнил, что он не должен был вообще приходить сюда, в его дом. — Что ты тут вообще делаешь? Намджун опустил глаза, потом снова взглянул на Джина. При виде его невероятно красивого лица у омеги невольно сжалось сердце. Он выглядел усталым и измученным, его щека опухла в том месте, куда омега ударил, но все равно он был потрясающе красив. Это был тот тип мужской красоты, которая не вянет со временем, и каждый раз вы приходите в изумление от того впечатления, какое она на вас оказывает. Голос его был полон нежности. — Мне надо с тобой поговорить. Пожалуйста, не отказывай мне в этом. — Уже поздно. Может быть, завтра? — Я не могу ждать. Джин не спешил отпирать дверь, и Намджун воспринял этот как признак того, что омеге не очень хочется приглашать его внутрь. — Мы могли бы пойти куда-нибудь, выпить кофе или просто прогуляться, если хочешь. Джин принялся рыться в сумке, ища ключи. — Нет, все нормально. Мне в любом случае надо переодеться. В лифте, поднимающемся наверх, пара чувствовала себя крайне неловко. Двери были из серебристого металла, и, глядя в них на их отражение, Джин видел, что Намджун смотрит на него. Омега старательно отводил глаза, следя, как зажигаются цифры, обозначающие каждый этаж, словно движение лифта зависело от него. Но проклятая штуковина ползла со скоростью черепахи. Войдя в квартиру, Джин направился на кухню, извлек из морозилки пакет замороженного горошка и вручил его Намджуну. — У тебя щека опухла. — Ну и пусть. Приложи лучше к своей руке. Джин положил горошек на столешницу и поспешил в спальню, чтобы переодеться, а на самом деле, чтобы собраться с мыслями. — Вернусь через пару минут. Еще двадцать минут назад Джин распевал в машине «Боевую песню», мечтая об избавлении от Намджуна, а сейчас у него вновь вспыхнула надежда, потому что альфа заявился к нему домой. «Какой же я жалкий. Что он здесь делал? Может, он напился? Пусть даже не думает, что я с ним пересплю. Секс с Намджуном. Проклятое либидо — я заводжусь от одной мысли об этом.» Джин переоделся в штаны для йоги и майку без рукавов, расчесал волосы, плеснул в лицо водой. Наверное, даже пшикнул на себя духами (пожалуйста, не осуждайте меня). Собираясь уже вернуться в гостиную, Джин понял, что еще не пришёл в нужное расположение духа. Он схватил айфон, открыл плей-лист и просмотрел его, пока не нашёл композицию, которая могла вернуть его в боевое настроение. Джин остановился на песне группы «Three Days Grace», которая называлась «Я ненавижу в тебе абсолютно все». То что надо. Джин лег на кровать, закрыл глаза, вставил в уши наушники и провел перезагрузку. После прослушивания этой песни он почувствовал себя сильнее и понял, что теперь может встретиться лицом к лицу с Намджуном. Он стоял на своем обычном месте, разглядывая фотографии на стене, когда Джин, наконец, вышел. — Тебе принести что-нибудь выпить? — Джин прошёл мимо него на кухню, чтобы взять бутылку воды, хотя сам не отказался бы от чего-нибудь покрепче. — Нет, благодарю. Отвинтив крышку, Джин залпом выпил полбутылки, а Намджун следил глазами за каждым его движением. — И о чем же ты хочешь со мной поговорить? — Мы можем куда-нибудь присесть? Намджун подождал, пока Джин усядется в кресло. Диван был к омеге ближе, но он намеренно выбрал кресло, чтобы не садиться с ним рядом. В тот вечер они поменялись ролями. Но Джину надо было быть подальше от него, чтобы сохранять ясность мысли. Альфа сел на диван, сцепил руки, опершись локтями о колени, и опустил голову, глядя себе под ноги. Джин никогда не видел Намджуна в столь взвинченном состоянии. Обычно он являл собой образец невозмутимости. Однако чем дольше они молчали, тем больше нервничал сам Джин. Так прошло всего две-три минуты, но они показались ему вечностью. Наконец Намджун издал прерывистый вздох. Когда он поднял на омегу взгляд, его глаза были остекленевшими и полными боли. Джину так хотелось протянуть руку и дотронуться до него, но надо было быть осторожным. То, что причиняло Намджуну такие страдания, возможно, могло зацепить и его. — Даже не знаю, с чего начать, — произнес он хриплым голосом. При виде его смятения Джин нашёл только один ответ. — Как насчет того, чтобы начать с самого начала? Намджун кивнул. — Это я должен был сделать еще несколько недель назад. — Он пристально посмотрел омеге в глаза. — Знаю, ты мне ничем не обязан, но все же попрошу тебя кое о чем. — О чем же? — Выслушай меня до конца. — Хорошо. Намджун опять в нерешительности покачал головой. — Помнишь нашу первую встречу в тот вечер? — В баре? Конечно, помню. — Я тогда сказал, что ты показался мне знакомым. Ты, конечно, подумал, что я вешаю тебе лапшу на уши. В тот момент я не мог объяснить это впечатление, но когда узнал, что ты учишься в Сеульском университете, то решил, что просто раньше видел тебя там. Джин нахмурил брови. — Ты хочешь сказать, что мы с тобой встречались еще раньше? Намджун кивнул. Лицо его приобрело крайне серьезное выражение. — Да, много лет назад. — И где же мы встречались? — В церкви. «О чем это он говорит, черт возьми?» Джин склонил голову набок. — В церкви? Намджун запустил пальцы в волосы и посмотрел на Джина в упор. Выражение его лица просто разрывало омеге сердце. — Ты помнишь, как каждую субботу ходил в церковь Святого Киллиана, чтобы побеседовать со священником? Глаза Джина расширились, он словно окаменел. — Откуда ты об этом знаешь? Намджун взглянул ему прямо в глаза. — Это был не священник. Это был я.

***

Наверное, Джин пребывал в шоковом состоянии. Просто не понимал, какие чувства его обуревают. Джин не был расстроен или рассержен — скорее онемел. Ему казалось, что он потерялся в густом тумане и никак не мог из него выйти. Руки стали холодными и липкими, ноги налились свинцом, хотя Джин сидел в кресле. У него голова шла кругом, одновременно накатил приступ тошноты, и он обеими руками крепко вцепился в подлокотники. — Джин? Омега слышал, как Намджун звал его по имени, но на самом деле словно отсутствовал. — Джин? Может, тебе лучше прилечь? Наверное, ему действительно следовало прилечь, но ему нужны были ответы на вопросы. — Когда ты вычислил, что это был я? Намджун грустно улыбнулся и полез в карман. Когда он вытащил руку и раскрыл кулак, на его ладони лежало с десяток мелких монеток. — Я их все сохранил. Даже не знаю почему. Носил все эти годы с собой. Смутившись, Джин взял одну с его ладони. — Это же?.. Он кивнул. — Те самые монетки, которые ты бросал в исповедальню мне на удачу. — Ты и правда их сохранил? — Честно говоря, даже тогда я понимал, что делаю что-то непозволительное, но, когда понял, что ты веришь в удачу, несмотря на всю мерзость, которая тебя окружает, я не мог так просто взять и уйти, даже если бы захотел. Сам не знаю, почему я сохранил эти монетки, но когда я увидел, как ты бросаешь пенни на пол моей спальни, то в голове у меня что-то щелкнуло. — Почему ты мне ничего не сказал в тот день, если уже догадался? — Я еще не был уверен до конца. К тому же, полагаю, какая-то часть меня отчаянно не хотела, чтобы это был ты, мне невыносима была мысль, что ты жил под одной крышей с этим ебанным чудовищем. Мне надо было знать наверняка. Твоя привычка подбрасывать монетки могла быть просто совпадением. Поэтому, когда в следующий раз представилась возможность, я спросил тебя, не выходил ли твой папа повторно замуж. Джин изменился в лице. — А я сказал, что нет. Намджун кивнул. — А потом у твоего брата … — Он упомянул Бенни. Он снова кивнул. — Но это еще не все. Я провинился перед тобой гораздо больше, Джин. «Что еще он может скрывать?» — Больше? — Ты знаешь о том, что Бенни устроил драку в мастерской? — И что? — Так вот, это был вовсе не клиент. Это был я. В ту субботу, когда я назначил тебе и твоему брату встречу, я проследил за тобой до дома на тот случай, если ты не придешь. И, когда ты не появился в церкви в воскресенье, я решил поехать, проверить, что там у вас происходит. За несколько кварталов до твоего дома я остановился на заправке и увидел ту же машину, что стояла на вашей подъездной дорожке накануне. Я попал в то место, где работал этот мерзавец, совершенно случайно. — И что произошло? — Я велел ему держаться подальше от тебя и твоего брата. Он начал нести всякие ужасные вещи, а потом попер на меня с гаечным ключом в руке. — Ты пострадал? Он тебя ранил тогда? — Пара царапин и ссадин, но в целом я остался невредим. У Джина страшно кружилась голова. — Что-то я неважно себя чувствую, — пробормотал он. — Прости меня, Джин. За все. За то, что безбожно врал тебе тогда, много лет назад. За то, что не обратился в полицию сразу, тогда вы с братом получили бы помощь раньше. За то, что ты пострадал из-за меня. Если бы я не велел вам прийти ко мне на встречу на следующий день, этот подонок не застал бы вас за сборами и не… — Боль в голосе Намджуна была просто невыносимой. — И тогда он не избил бы вас до полусмерти. Прости. Как ни печально омеге было видеть Намджуна в таком смятении, ему надо было побыть одному. Ему необходимо было время, чтобы все обдумать. Было сложно переварить то, что обрушилось на него. Его беседы со священником проходили много лет назад. Джин не помнил многого из того, что говорил ему, но тогда он был напуган и растерян. И священник был единственным человеком, в присутствии которого Джин чувствовал себя в безопасности. А теперь он выяснил, что все это было обманом, и поэтому чувствовал себя… сбитым с толку, обозленным, оскверненным. Но, что хуже всего, Джин испытывал стыд. Он всегда сожалел, что приходилось скрывать некоторые эпизоды своего детства, и чувствовал себя виноватым за то, что не смог раньше остановить то, через что пришлось пройти его брату. — Мне надо прилечь. — он чувствовал, что Намджун смотрит на него, но не мог решиться встретиться с ним взглядом. — Тебе сейчас лучше уйти. Он с минуту молчал, а Джин упорно продолжал смотреть в сторону. Потом он услышал, что Намджун встал и еле слышно произнес: — Прости меня, Джин. Прости за все.

***

Джин многие годы хотел вернуться туда. Но та часть его жизни была словно запечатанной шкатулкой. Он боялся открыть ее из страха обнаружить там воспоминания, которые уже не сможет загнать обратно. Однако в последние четыре дня после обрушившихся на него откровений Намджуна стремление вновь посетить это место усилилось настолько, что он больше не мог ему противиться. Службы в это время в церкви не было, но в последние десять минут люди начали прибывать и рассаживаться по рядам возле исповедальни. Возможно, они ждали своей очереди на исповедь. Джин сидел в другом конце церкви, глубоко погрузившись в собственные мысли. Иногда он обращал внимание на людей, входящих и выходящих из исповедальни. Все они пришли покаяться в своих грехах. В церковь вошёл омега с ребенком, они уселись неподалеку. Ребёнок оказался омегой. На вид было лет десять — он был не старше Джина, когда он начал приходить сюда по субботам. После того как из исповедальни вышел пожилой джентльмен, омега наклонился к мальчишке и прошептал ему что-то на ухо, а потом вошел в кабинку. Джину это напомнило, как он с папой приходил в эту церковь до того, как он заболел. Он закрыл глаза и увидел их с папой, сидящих здесь двадцать лет назад. — Ты же знаешь, когда у тебя болит животик или поднимается температура, ты всегда ходишь к доктору, — произнес он, когда они дожидались его очереди войти в эту странную каморку. — Да. — Ну вот, а сюда ты приходишь, когда у тебя болит здесь. — папа похлопал себя по груди. — Когда болит в груди? Как у Джони, когда он заболел этой… как ее?.. невманией? Папа рассмеялся. — Пневмонией. Но я не про ту боль говорю. Речь идет о том, что сидит глубоко внутри тебя и благодаря чему мы испытываем чувства. Джин сморщил носик. — И что же там, внутри меня? — Душа. Это то, что сложно объяснить. Но это твоя истинная сущность, то, что делает тебя тем, кто ты есть. Джин засмеялся. — Не понимаю. Омега улыбнулся. — А тебе сейчас и не надо понимать. Просто помни, что в этом месте ты можешь разговаривать с Богом — о чем угодно. — А если Бог в этот момент будет занят? Он наклонился и поцеловал Джина в макушку. — Тогда тебя выслушает один из его ангелов. Джин не замечал, что плачет, пока слезинка не упала на сложенные на коленах руки. Открыв глаза, он посмотрел туда, где сидел маленький омежка, но все ряды уже опустели. Мальчишка с папой ушли, как и все прихожане, а он этого даже не заметил. Тут его внимание привлекла открытая дверца исповедальни. Осмотрев церковь, Джин понял, что остался тут в полном одиночестве. Сердце его сжималось в груди от пробудившихся воспоминаний о папе. — Сюда ты приходишь, когда у тебя болит здесь. — И что же там, внутри меня? — Твоя истинная сущность, то, что делает тебя тем, кто ты есть. Не успев опомниться, Джин поднялся и направился к исповедальне. После стольких лет ему все казалось нереальным. Джину уже было двадцать пять, но в кабинку вошёл прежний десятилетний мальчик. Внутри ничего не изменилось. Комнатушка выглядела в точности так же, как в последний раз, когда он входил туда. Джин слышал чье-то дыхание в другой половине исповедальни — священник ждал, когда Ким заговорит. На этот раз омега видел, как он туда входил. И это был настоящий священник. В конце концов, поборов сомнения, Джин сделал глубокий вдох и отодвинул деревянное окошко, закрывающее решетчатую перегородку. — Благословите меня, святой отец, ибо я согрешил. Прошло пятнадцать лет со дня моей последней исповеди.

***

Священник вел себя довольно сдержанно, и ничего, кроме «продолжайте» и «расскажите, что было дальше», Джин от него не услышал. После довольно сумбурного начала, когда омега не знал, с чего начать и о чем говорить, Ким просто без остановки бессвязно болтал целых полчаса. Он никогда так долго ни с кем не разговаривал о своем папе и о брате, о непреходящем чувстве вины, о годах, которые он проживал, пожираемый стыдом за то, чему позволил случиться. — Что же вас при-ивело сюда сегодня? Похоже, вы в последнее время много размшля-али. — В его голосе явно слышался китайский акцент. Несмотря на то что Джин пришёл сюда, охваченный смятением из-за неожиданного признания Намджуна, они о нем почти не говорили. То, что Джина беспокоило, имело отношение больше к нему самому, а не к Намджуну. — Это очень длинная история. — Не волнуйтесь, времени у меня в избытке, дорогой. Священники за свою жизнь наслушались такого, что их сложно удивить, поэтому, когда Джин закончил свою безумную историю, он не показался ничуточки удивленным. — Хотите покаяться еще в чем-нибудь? — Я действительно давно не исповедался, и у меня накопилась уйма грехов. Например, я часто употребляю крепкие выражения. Священник некоторое время молчал. — Назначаю вам епитимию — пять раз прочесть «Отче наш» и два раза молитву о прощении грехов. — Хорошо. Джин стоял и смотрел на решетчатую перегородку исповедальни. Священник смотрел в сторону двери, и Джин видел лишь смутные очертания его профиля. — Благодарю, что выслушали меня, отец. Джин уже протянул руку к двери, когда священник вдруг остановил его. — Джин? — Да? — Ваши грехи легко отпустить. Вы ведь не совершали ничего ужасного. Главное, чтобы вы сами могли себя простить. Прочитав назначенные молитвы, Джин вернулся в машину. И лишь на полпути домой до него дошло — он не называл священнику своего имени, но он откуда-то знал, что его зовут Джин.

***

На обратном пути омега предавался размышлениям. Он решил заехать в бар «У Мина» и попросить у Юнги несколько свободных дней. В последнее время он не очень хорошо соображал, а ему надо было поработать над диссертацией. Дело близилось к вечеру, и в баре было тихо, только несколько завсегдатаев — отставных полицейских — толпились вокруг Юнги. — Привет, Юнги. Найдешь для меня минутку? — Конечно, дорогой. На тебя гораздо приятнее смотреть, чем на этих замшелых стариков. — Он ткнул пальцем в своих приятелей и улыбнулся. Джин сел на другом конце бара, а Юнги наполнил бокал диетической колой и подошел к нему. — Ты мне позволишь взять пару выходных? Я могу попросить Чимина поработать за меня. — У тебя все в порядке? — Я забросил научную работу, и мне просто надо кое-что наверстать. — Конечно, позволю. И не надо даже просить Чимина тебя прикрыть — не беспокойся, я сам поработаю в твою смену. — Спасибо, Юнги. Я очень ценю твою заботу. — Кстати, у меня тут есть кое-что для тебя. — Он подошел к кассе, поднял поднос с деньгами и извлек из-под него конверт. — Хорошо, что ты расстался с этим профессором. Я его пробил. У него, оказывается, есть судимость. — Ты его пробил? Он бросил конверт на барную стойку. — Конечно. Я же говорил тебе, что теперь собираюсь узнавать всю подноготную о парнях, которые ошиваются вокруг моих мальчиков. На него в свое время завели дело за то, что он на кого-то напал. Это случилось давно, и судебное разбирательство проходило в закрытом режиме, потому что он был несовершеннолетним. Но, знаешь, мало кто из преступников меняет свои повадки. Джин даже не попытался что-либо объяснить, а просто поблагодарил Юнги за заботу. Однако достойное завершение дня, ничего не скажешь. Когда появились еще несколько завсегдатаев, Юнги отправился на кухню готовить фирменные куриные крылышки, и тут Джин решился открыть конверт. Джин не верил своим глазам, словно во сне читая полицейский отчет, в котором фигурировали Намджун и Бенни. Первая часть содержала стандартную информацию — имя, дату, место и время происшествия. В нижней половине страницы был раздел под заглавием «Описание происшествия», составленный полицейским, который писал, надо сказать, как курица лапой: 8 марта 2002 года в 15.35 подозреваемый совершил нападение на незнакомого тридцатидевятилетнего альфу. Свидетелей нападения не было, но, когда я прибыл на место происшествия, подозреваемый стоял рядом с пострадавшим, который лежал на полу без сознания. Я осмотрел ссадины и кровь на костяшках пальцев подозреваемого, которые соответствовали телесным повреждениям, нанесенным пострадавшему. Машина скорой помощи номер 4631 прибыла на место происшествия в 15.48. Пострадавший пришел в сознание, когда врачи оказывали ему помощь. Подозреваемый признался, что он совершил нападение на пострадавшего, но отказывался давать показания, требуя только, чтобы полицейские и сотрудники социальной службы отправились по адресу: 3361 Семдо в городе Квачхон. Туда было направлено несколько сотрудников для проведения расследования. Подозреваемого подвергли обыску, на него надели наручники и посадили в патрульную машину. Место происшествия было оцеплено. В 16.50 подозреваемого отправили в 33-й полицейский участок, где ему было предъявлено обвинение в нанесении телесных повреждений 2-й степени тяжести. Джин уже знал все, про что читал, но, увидев описание этих событий на бумаге, был просто потрясен. Намджун поставил интересы Джина и интересы его брата выше собственной безопасности, сделав все возможное, чтобы привлечь внимание к ним, не думая при этом, чем это все может для него кончиться. И он проделал то же самое несколько недель назад — предпочел пожертвовать собственным счастьем и сам порвал с омегой отношения, чтобы не ворошить столь болезненное для Джина прошлое. Джин закрыл глаза. Перед глазами снова возник образ папы, каким он его запомнил в тот день в церкви. Папа сказал, чтобы Джин приходил в церковь, когда ему захочется с кем-нибудь поговорить, и Бог выслушает его. — А если Бог в этот момент будет занят? — Тогда тебя выслушает один из его ангелов. Внезапно истина предстала перед омегой во всей своей предельной ясности. Не Намджуна надо было ему прощать. Он никогда не делал ничего плохого, лишь пытался защитить Джина. Ему надо простить самого себя, чтобы безоговорочно принять его в свое сердце. Ведь бежать от него было поздно — сердце Джина уже принадлежало Намджуну. Юнги, наверное, заметил задумчивость омеги и решил, что он расстроен. — С тобой все в порядке? — Он указал на мятый конверт на стойке и документ, который Джин читал. — Теперь в порядке. Спасибо тебе, Юнги.