Руки

В комнате, которую Гермиона когда-то считала своей, было холодно и темно: вечер накрыл Лондон, расправляя свои тёмные крылья над всеми районами города. Кромешная тьма помещения рассыпалась лишь из-за работающего светильника. Его золотистый ареол, еле заметно мерцая, отбрасывал блики на шторы, стены и прочую мебель, на лицо Гермионы, её шею и плечи. Девушка сидела на кровати, слегка ссутулившись — здесь она могла себе позволить такую вольность в отличие от Хогвартса, где ходить с ровной спиной для неё было чуть ли не обязанностью. Обычно собранные в аккуратную прическу волосы растрепались, и несколько коротких прядей обрамляли лицо гриффиндорки, касаясь кончиками её подбородка и щек. Еле заметное, редкое дыхание девушки заставляло локоны двигаться ему в такт. Проникающий сквозь приоткрытое окно ветер шевелил мягкую ткань штор, пробирался под одежду девушки и заставлял ту ещё больше обнять своё тело руками. Гермиона всё крепче обхватывала ладонями рёбра, казалось, словно стараясь удержать себя, чтобы не дать своей душе упасть ещё больше в пучину этих ощущений, не рассыпаться на кусочки. В тот вечер дом Грейнджеров стал пустым и серым. Правда, в нём никогда не было того особого шарма и чопорности, присущего Малфоям, или тепла и уюта большого семейства Уизли. Но даже маленького намёка на что-то родное, наполняющее дом красками и жизнью, — пусть аромата еды или запаха только что покрашенных стен, — здесь совсем этого не было. И Гермиона тонула в этой пустоте, смешанной с сумерками и своей тоской. Ведь всё это внезапно будто умершее пространство — её рук дело. За несколько секунд девушка смогла уничтожить свою семью. И пусть обратимо, факт остаётся фактом: она стёрла своим родителям память о себе, и теперь те люди, сидящие в соседней комнате — совсем чужие. Они не знают её. Она им никто. И Грейнджер не имела ни малейшего понятия, станет ли всё как прежде. Будет ли эта комната наполнена запахом книг, которые она непременно привозила с собой из Хогвартса на летние каникулы; будет ли здесь также светло, как в ранние утренние часы, когда родители ещё спят; услышит ли она их голоса, зовущие девушку на первый этаж. В тот момент Грейнджер поглощала беспросветная ночная тьма, проникающая во все уголки дома и в особенности комнаты гриффиндорки. Ведь ни одно из её простых детских желаний не исполнится. «Моих рук дело», — прошептала она. Желтоватый свет лампы казался Гермионе слишком блёклым и тусклым, словно растёртая по стенам и шторам акварель. Он едва освещал её лицо и плечи, и этого было чертовски мало для Грейнджер — она хотела большего. Она мечтала, чтобы мама поднялась в её комнату, осторожно подошла и обняла волшебницу, позволяя той побыть совсем немного ребёнком, маленьким и беззащитным. Она хотела, чтобы ночь закончилась, сменившись ярким солнечным днём, а вместе с ним ушли бы все проблемы, которые выпали на их с Гарри и Роном головы, словно снег; прошла бы боль, тоска и грусть. И всё бы стало также просто и легко, как прежде. Однако ночь не заканчивалась: ветер затих, а вместе с ним все звуки и шумы на улице — отдалённые разговоры, крики, сигналы автомобилей и шелест крон деревьев. Пустота и темень в доме Грейнджеров смешались с беззвучием, создавая какой-то невообразимый вакуум для Гермионы, от которого хотелось спрятаться ещё сильнее. Но ей пора было идти.