Руки

Громкие голоса первокурсников, шорохи переворачиваемых страниц, шелест одежды, вздохи и перешёптывания смешиваются в библиотеке в невообразимую какофонию. Влажный горячий воздух в пыльном помещении создаёт эффект дымки — сероватой, неприятно оседающей на плечи, пальцы и щёки. И Гермионе чертовски хочется встать и выйти отсюда, лишь бы избавиться от ощущения давления со всех сторон. Словно с каждой секундой адская смесь из звуков, пыли и духоты сжимает пространство вокруг неё, не оставляя ни грамма свежего воздуха. Замок запирается, и ключ испаряется. С каждой секундой плечи гриффиндорки всё больше напрягаются. Белоснежная шёлковая ткань рубашки горячими полосами прилипает к коже девушки. Ало-золотой галстук тугим узлом затянут вокруг шеи пятикурсницы, и Грейнджер нестерпимо хочет расслабить его. Хоть немного. Потому что дышать уже нечем. Она всегда считала, что ей легко рядом с мальчиками: Гарри и Рон были её опорой и бессменными спутниками, в какие бы неприятности они не ввязались. И рядом с ними дышать ей почему-то было просто и хорошо. Но именно сейчас, когда так нужно их присутствие, когда мир стремительно сжимается и запирает Гермиону в этом квадратном метре и даже меньше, мальчики не рядом. Она совсем одна. Вес форменной мантии, накинутой поверх, на мгновение слишком ощутим — Гермиона чувствует ещё больший дискомфорт, словно на плечах незримый и неизмеримый груз, который простым движением руки не сбросить. Рука гриффиндорки сильнее сжимает перо, которое, похоже, скоро сломается от такого напора. Побелевшими суставами пальцев девушка практически касается пергамента. Надписи на нём едва различимы: буквы скачут по строкам, увеличиваясь и уменьшаясь, порой совсем исчезая. На некоторых участках листа можно заметить кляксы рядом с особенно ярко прописанными словами: посмотри кто на этот текст — засомневался бы, что его писала отличница Гермиона. Она сама бы удивилась, но не сейчас. Разговоры вокруг усиливаются — к беседе присоединяется ещё несколько человек: у одного по-мальчишески резкий, ломающийся голос, у другого — надменный баритон, а третий больше смеётся и мало говорит. Все они сливаются в единый фальшивый хор, который с каждым разом только усиливает громкость. Гермионе кажется, что голоса смешиваются с библиотечной пылью, переливающейся на бледных полосах света, и превращаются в молочно-серое марево. Противное, липкое марево, которое пускает свои невидимые, но ощутимые щупальца повсюду. Грейнджер чувствует эти касания на коже, но не шевелится. Почему-то гриффиндорка не может сделать ни единого движения. Совсем. Её тёмные глаза широко раскрыты, а пустой взгляд направлен куда-то вперёд. Всё плывет, образует невообразимые причудливые спирали и переливается десятками ярких цветов. С каждым мгновением этот дикий танец иллюзий перед глазами девушки набирает обороты, ускоряясь и закручиваясь. Пальцы гриффиндорки ещё больше напрягаются, она словно цепляется ими за крохотные, едва заметные даже ей клочки воздуха. Будто ей удастся удержаться за воображаемую соломинку и не упасть. Ведь ей больше не за что и не за кого держаться. Она, чёрт возьми, совсем одна. Губы девушки плотно сжаты, брови расслаблены, и ни единой складки не касается её бледного лба. Волосы собраны в небрежный пучок, закреплённый волшебной палочкой на затылке, и влажные локоны кольцами и завитками ложатся на шею и плечи. Гермиона словно каменеет, превращается в недвижимую мраморную статую — ей кажется, что это творение голосов и пыли. Такой дикий коктейль сжимает её тело, формируя замершую, безжизненную фигуру: с прямой осанкой, кудрявыми волосами и стеклянным, больным взглядом. Больше ничего не остаётся — ни улыбки, ни расслабленных мягких губ, изогнутых в привычной полуулыбке, ни гриффиндорского огня в глазах. Ничего, кроме пустоты.