Потворствуя. Избегая. Превозмогая.

      Мне неуютно в подобных местах.       Я осматриваю внутреннее убранство ресторана краем глаза, не позволяя себе вертеть головой – пусть никто и не заботился о моём воспитании раньше, не выучи я базовые правила того, как следует себя вести телохранителю, никто не взял бы меня на работу.       По долгу службы сопровождая босса, последний год мне приходится часто бывать в таких помещениях, как это: богатый, вычурный интерьер, изящная мебель, барочные арки, расписанный каким-то пейзажем из прошлого, лучшего мира потолок, витражные окна, молочно-белые стены с дорогими картинами, резные столы с витиеватыми орнаментами, бархатные стулья, и прочие кричащие элементы, которые по отдельности действительно выглядят красиво, но все вместе вызывают чувство какой-то необъяснимой тревоги, незначительности себя. Наверное... наверное, поэтому я, всякий раз ловя взгляды посетителей этих заведений на себе (которые, быть может, и вовсе меня на самом деле не замечали), чувствую, как они оценивают мои невзрачные брюки песочного цвета, простую чёрную льняную рубашку, как морщат носы от совсем не аристократичных жестов и повадок...       Короче говоря, я не подхожу этому окружению. Этим элитным сообществам. Я здесь чужеродный, засланный сюда по ошибке, по счастливой случайности.       В голове всплывает воспоминание, что босс решает явиться сюда не впервые – мы были здесь где-то... Месяц назад, что ли? Я не уверен. Моя жизнь настолько однообразна, что все дни сливаются в одно пятно, а детали неизбежно забываются.       К столику подходит человек в распахнутом белом халате, чёрном сюртуке и атласной лиловой рубашке. Каштановые волосы зализаны назад согласно последнему писку моды. Знакомое лицо. Знакомое, и всё же, я не могу вспомнить, где видел его в последний раз. Наверняка очередной деловой партнер босса. Во всяком случае, мой заказчик ведёт себя предельно спокойно, даже улыбается, приветствуя пришедшего, так что я не препятствую их контакту.       Следом за ним я замечаю ещё группу людей, четыре человека. Все, как один – в белых халатах, с обременёнными интеллектом лицами, аккуратно собранными волосами, а на уровне груди слева вышиты гербы какой-то... лаборатории? Наверняка лаборатории. А иначе, где ещё могут ошиваться эти умники?       Пока все, кроме меня, рассаживаются, я позволяю себе мельком разглядеть этот герб. Лазурная тинктура. Черный, как смоль, взъерошенный ворон, расправив крылья, в остервенении раздирает книгу, лежащую у его едва приподнятых над землей лап. Страницы разлетаются от ветра, созданного птицей. В клюве проглядывается белый клочок – вероятно, одна из страниц.       Довольно странная геральдика для искателей знания.       Тихий шум, доносящийся с других столиков, заглушает голос первого пришедшего человека:       – Господин, могу попросить вашего телохранителя присесть с нами?       Я напрягаюсь. И дело не только в отсутствии соблюдения элементарных норм этикета (даже не поздоровался!), выдающих нетерпеливость вопрошающего. Впервые за всю мою работу кто-то упоминает меня в разговоре с боссом. Тем не менее, тот, кажется, совершенно не удивляется, широко улыбается и отвечает:       – Доброго дня, однако. Неужели хотите сразу перейти к делу? Я планировал сначала сотрапезничать, и уж после...       Он знает, о чём идет речь, что, почему-то, заставляет меня беспокоиться ещё сильнее. Я изо всех сил стараюсь изображать на лице безразличие и даже не смотреть на сидящих у стола, но, кажется, это делает мои эмоции ещё более явными, а движения – дёргаными. Или мне кажется?       Босс даже не успевает договорить. Его секундной заминки на поиск подходящего эпитета для описания их договорённостей обо мне, в которые, впрочем, меня никто посвятить заранее не пожелал, хватает, чтобы их главный мог возразить:       – Я прошу прощения за бестактность, но я предупреждал вас, что у нас вряд ли получится провести с вами время, как в прошлый раз, на дирижабле. Нам нужно многое обсудить с вашим телохранителем, – тут я скорее шестым чувством, чем зрением, понимаю, что он теперь пристально смотрит на меня. – Пожалуйста, присядьте.       Я вспомнил! Самый крупный заказ, шестьсот тысяч баррелей! Босс больше никого не приглашал на свой драгоценный дирижабль!       Тут один из учёных – черноволосая девушка с каре – извиняется, встает со своего места, легко кланяется вдогонку к своему извинению, и спешно покидает зал.       Здесь что-то не так. Я всегда чувствовал беду, – чувствую её и сейчас. Наверное, если бы не это чутьё, я бы давно умер, неспособный вовремя отреагировать на опасность. Выражения их лиц кажутся доброжелательными, но это ничего не значит в нашем мире. Внешнее дружелюбие легко может оказаться ложью.       Мои мышцы деревенеют от тревоги, но я пытаюсь сохранить естественность в движениях и присаживаюсь на только что освободившийся стул, храня молчание.       – Спасибо, – кажется, лидер учёных воодушевляется, но вместе с тем становится и настороженным тоже – наверняка готовится сказать что-то, что мне не понравится. – Мы однажды виделись, но я на всякий случай расскажу о нас ещё раз. Моя семья возглавляет лабораторию, занимающуюся исследованиями возможностей человеческого тела. Господа, прибывшие со мной, являются её сотрудниками и всюду помогают мне, потому я был вынужден взять их с собой и сюда – пожалуйста, простите, если вы не ожидали такой большой компании.       Пока босс, восприняв последнюю фразу как обращённую к нему, делает жест рукой, мол, ничего страшного, говорящий кладёт на стол визитку. Я бросаю короткий взгляд на неё – моё внутреннее естество настолько беспокойно, что буквально заполняет мою голову мыслью: «Поднимешь голову на секунду позже – тебе обязательно вонзят столовый нож в глотку».       Тот же герб с вороном. Дорогая типография – не каждый может позволить себе пользоваться услугами печатного станка. Большими буквами написано «КРА́УЭРКСЕ́НЭР», ниже – то, что прочитать я не успел, но знаю наверняка, что там находится всякая чепуха вроде адресов и телефонов.       Мужчина наверняка ждёт, пока я скажу хоть что-нибудь – хотя бы какое-нибудь слово, бессмысленный наполнитель беседы вроде «о, понятно» или «приятно познакомиться», но я упёрто держу рот на замке – отчасти потому, что не хочу выглядеть глупо, ибо не знаю, что обычно принято говорить, отчасти потому, что не доверяю ему и не желаю поддерживать разговор, пока он не выскажет причину своего интереса ко мне.       Не дождавшись от меня ничего, тот несколько сконфуженно продолжает:       – Дело в том, что я хочу предложить вам работу. Очень важную для нас работу, – и снова замолкает.       На сей раз я, услышав хоть что-то похожее на цель визита, нахожусь и быстро отвечаю, натужно улыбнувшись:       – Благодарен за предложение, однако, я не смогу охранять и вашу лабораторию тоже. Мой рабочий график уже больше года составляет только один человек, – тут я бросаю красноречивый взгляд на босса, но с удивлением для себя слышу его возражение:       – Не беспокойся, мальчик, мы уже всё обсудили. Я согласился передать тебя в их руки. Поверь, сделка очень выгодная, отказываться от неё совершенно нет смысла – за твой контракт с ними ты будешь получать раз в пять больше, а я уж, так и быть, найду себе кого-нибудь ещё. Представь, моя компания получит несколько заказов от этих добрых людей только за твою работу на них!       Напряжённость так быстро сменилась возмущением, что я чуть не задохнулся от нахлынувшей ярости. Лидер учёных, кажется, тоже неодобрительно посмотрел на совершенно не заметившего моей перемены в настроении торгаша, но его недовольство нельзя было сравнить с моим гневом. Я тут же совершенно забыл о приличиях и, грохнув по столу ладонью, рявкнул, заставив людей на соседних столиках обернуться и заинтересованно начать глазеть на зарождавшийся конфликт:       – Я вам что, товар? Я, конечно, не из богатых, и герба дворянского у меня нет, но я не раб! Меня нельзя так просто взять и перепродать! Что за игры? Говорите прямо, что вам надо от меня, сейчас же! Я не чувствую ни капли искренности в словах ни одного из вас!       – Пожалуйста, успокойтесь, никто из присутствующих не желает вам зла! – мужчина в лиловой рубашке выставляет руки вперёд и опускает ладони вниз, к столу, сопутствуя жестом просьбу понизить тон, но меня это только больше заводит:       – И не подумаю, пока не прекратите эти подковерные игры! Вы думаете, я тупой мужлан, и не заметил, что вы уже обо всём договорились, за моей спиной, без моего участия? Я для вас ничего не значу, ведь вы уже купили меня у него, – тут я небрежно бросаю жест в сторону моего нанимателя – я так подозреваю, уже наверняка бывшего, потому совершенно не выбираю ни выражения, ни поведение. – Так вот, знайте, ваш с ним договор не имеет никакой силы. Я свободный человек. Понятно? Следовательно, говорите со мной, как со свободным человеком, а не как с рабом, согласие которого – ничего не стоящая формальность!       – Простите. Пожалуйста, простите, – лидера учёных, кажется, не слишком задели мои крики, его тон был всё так же тих и спокоен. – Я искренне прошу вашего прощения, я не хотел, чтобы это выглядело вот так...       – Конечно, удобнее было бы лгать в лицо, если бы мой босс не проговорился так быстро!       – Я не это имел в виду!       – Нет, именно это вы и имеете в виду, просто у вас принято лгать и называть вещи не своими именами. Говорите, к чему весь этот трёп, иначе я просто уйду. Можете не пытаться давить на меня деньгами – не в первый раз, найду себе работу где-то ещё.       Я заканчиваю говорить и чувствую, что немного успокоился, хоть руки все ещё немного дрожат, но, по крайней мере, я перестаю ощущать, как в висках пульсирует кровь. Мне вдруг становится немного неприятно от мысли снова побираться на мелких заказах от гильдии наемников, и, к тому же, я сейчас начинаю осознавать, что после такого шума в ресторане я могу стать в глазах будущих заказчиков не очень надёжным работником. Но я понимаю, что прав, пусть эта правда и неудобна для них. Пусть эта правда станет неудобной и для меня потом тоже, но я не верю, что меня ждет что-то хорошее, если я дам осуществиться их затее, когда они изначально умалчивают о том, что уже договорились за моей спиной. Даже если я сейчас выслушаю их, и мне их предложение покажется выгодным, не факт, что потом не окажется каких-нибудь подводных камней, о которых мне не сообщат так же, как не посвятили в свои планы, пойдя к боссу мимо меня, хотя моя персона, похоже, является их важной частью.       Молчание длится уже долго, и, не будь за нашими спинами восхищённых хорошим скандалом шёпотков аристократов, я бы назвал воцарившуюся тишину звенящей.       Один из помощников владельца лаборатории поднимается, судя по всему, собираясь вступить в спор. Русые волосы того слегка подпрыгивают от резкого движения, и он даже открывает рот, чтобы что-то сказать, но главный мягко берёт юношу за плечо, останавливая его порыв, и наконец говорит, прежде сглотнув:       – Всё, что вы сейчас услышали – чистой воды недоразумение. Пожалуйста, не перебивайте меня. Вы действительно очень важны для нас, и я, увы, не готов вас так легко отпустить, потому, дайте мне шанс объясниться, прошу вас. Я обещаю, что ничего от вас не скрою, только, прошу ещё раз, дайте мне шанс представить нас в лучшем свете.       Я резко сажусь за стол, заставив стул тихо скрипнуть, и таким образом выказывая свою готовность слушать. Если у меня нет ни капли желания верить их словам, я хочу по крайней мере попробовать выяснить, что же такое ценное во мне есть, что они до сих пор не позвали охранника и не прогнали меня, нарушителя чужого спокойствия, взашей. Хотя босс, наверное, был бы не против поступить именно так – в отличие от молчаливых помощников и лидера, он прилично напуган, ибо никогда не видел меня таким. Остальные, кажется, даже не то, чтобы сильно удивлены моей реакции... такой поворот событий будто бы для них ожидаемый.       – Спасибо, – собеседник слабо улыбается, вроде бы поощряя моё мирное поведение, однако, после всего того, что я за сегодня услышал и увидел, я не верю этим фальшивым эмоциям. – Договор с вашим боссом отнюдь не значит, что он гарантировал нам ваше согласие, но, не буду скрывать, нам правда оно необходимо, и мы сделаем всё возможное, чтобы заинтересовать вас. Мы только просили его о том, чтобы он отпустил вас после того, как вы согласитесь работать на нас – он ценит вас как отличного телохранителя, уже спасавшего его жизнь, и не хочет терять, ведь найти вам замену не так легко...       – Это всё чёртова лирика, – я решаю прервать его, не глядя на просьбу не перебивать. – Я слышу в ваших словах «когда я соглашусь», а не «если я соглашусь». Называйте это, как хотите, но я больше не желаю слушать вашу ложь о том, что моё мнение вам небезразлично. Прекратите лить воду. Говорите прямо: что вам от меня надо?       – Я говорю это, потому что считаю это важной разницей, – учёный вздыхает. – Ваш босс вас не продал, и ценит вас, и нам пришлось заключить с ним дополнительные сделки только ради того, чтобы он позволил закончить ваш контракт на пять лет досрочно.       – Я задал другой вопрос, – я начинаю нетерпеливо стучать указательным пальцем левой руки по белому столу. – Что вам от меня надо? Меня не интересует, какие синонимы вы ищете для понятия «продажа рабов».       – Ладно. Простите, я всего лишь хотел усмирить вашу злобу по отношению к вашему текущему начальнику, но, боюсь, только время позволит вам перестать считать его врагом, – он сдаётся, берёт папку из рук одного из помощников и, отодвинув от меня зря принесённые официанткой столовые приборы и тарелку, кладёт документы передо мной. – Раз уж вы хотите сразу к делу, то прочитайте, пожалуйста – всё равно вы не желаете верить моим словам. Пожалуй, эти бумаги содержат исчерпывающее описание того, чего мы хотим от вас в процессе нашего с вами сотрудничества. Они заверены печатями, и поверьте хотя бы тому, что закон вас защитит в случае того, если мы попробуем нарушить то, что гарантировано вам этими положениями.       Я презрительно фыркаю – знаю я, как эти ваши законы защищают, но всё-таки беру бумажки в руки, будучи уверен, что всё написано таким заковыристым языком, чтобы я наверняка ничего не понял.       Контракт.       Я такой уже видел, когда заключал подобный с боссом, только тот был гораздо короче, всего две страницы. Этот же увесистее, ещё и напечатан – неужели у них собственный станок? Не важно. Я принимаюсь читать. Изучать документы долго не приходится – уже первые строки вызывают во мне новую волну гнева. Я резко бросаю те обратно на стол и решительно говорю:       – Нет.       – Почему не изучите контракт полностью? – учёного, очевидно, изматывает моя прямолинейность, ибо в голосе уже не сквозит приторное дружелюбие – только усталость. – Мы готовы предложить очень много. Зарплата в пять раз выше вашей текущей. Проживание в центре Крауэрсая в элитных апартаментах прямо напротив уважаемых чиновников. Гарантии и содержание для вашей семьи и тех, кого вы назовёте своей семьёй, в случае любых непредвиденных обстоятельств. Что вам ещё нужно? Скажите, пожалуйста, и я найду способ это уладить. Вы нужны нам.       – Какую часть слова «нет» вы не расслышали? – я опять повышаю тон. – Какой мне толк от ваших денег? Зачем они мертвецу? Это абсурд!       – Почему же сразу мертвецу? Боги, почему с вами так тяжело договориться? Я же говорил, никто не желает вашей смерти, но...       – Чушь! – я снова поднимаюсь и задвигаю стул, давая понять, что разговор окончен – я услышал и увидел достаточно. – Ищите другого идиота для вашей золотой клетки. Я вам, быть может, и нужен, а вот вы мне – нет. Вы не обманете меня. Оставьте ваши оправдания и ухищрения для кого-нибудь ещё.       Русоволосый молодой учёный, блеснув янтарными глазами, порывается подняться и вмешаться в разговор, но его опережает лидер, снова не давая тому заговорить.       – Прошу прощения, сэр, – он заискивает – наверняка опять собирается лгать или лебезить. Я решительно разворачиваюсь спиной, не желая дать ему и шанса продолжить, но дальше слышу то, от чего моё тело опять напрягается:       – Прошу прощения, сэр... – повторяет он. – Простите, но я не могу принять ваш отказ.       Обстановка резко накаляется. Кто-то с соседних столиков встаёт вместе с нами, другие же вытягивают шеи в предвкушении кульминации.       – Что это значит? – я вкладываю в свой голос столько угрозы, сколько могу.       На самом деле, я ещё с самого начала этой встречи понял, что это значит. Что этим всё закончится.       Но я хочу слышать это от него.       – Я не могу принять ваш отказ, – лидер учёных говорит монотонно, чеканя свои слова. – Пожалуйста, не усложняйте своё положение и нашу жизнь – согласитесь, не заставляйте нас идти на крайние меры.       Я понимаю. Понимал ещё с самого начала. Разумеется, никому не нужно моё согласие. Продолжу артачиться, так скрутят силой. Именно это я и вынудил его признать. Я вынудил его высказать их истинные намерения.       Однако, то, что они готовы силой потащить меня в их исследовательский центр и сделать подопытной крысой вне зависимости от моего желания, не значит, что у них это получится даже с их ресурсами. Сдавайся я каждый раз при виде тех, кто намерен навредить мне – давно бы умер.       С меня хватит.       Я подрываюсь и бегу в сторону выхода, расталкивая по пути зевак. Я не смотрю назад, так что не уверен, бегут ли учёные за мной, но знаю – стоит мне замешкаться, и мои и без того не очень большие шансы на успешный побег станут равны нулю.       Я натыкаюсь на двойную дверь с витражом и, не задумываясь, выбиваю её плечом так, что запорная планка выворачивается из-за дверного язычка и летит вслед за ним, а цветное стекло не только двери, но и соседних окон осыпается при ударе о последние. У входа я краем глаза замечаю ту черноволосую девушку, курившую рядом и сбрасывавшую пепел в стоящую рядом урну. Шум напугал её, и она замерла, едва не выронив сигарету из рук.       Замешательство учёной мне только на пользу. Десяток ступеней входной группы преодолеваются одним махом – с последней я запрыгиваю в седло своей лошади, на которой и явился в этот злополучный ресторан. Кобыла начинает беспокоиться от такой непривычной резкости и переступает с ноги на ногу, но я не даю ей времени на то, чтобы попытаться меня сбросить, тяну её за повод, несколько раз придавливаю обеими ногами бока за подпругой и кричу: «Но, пошла, давай!». Эта гнедая – достаточно умное животное. Она тут же успокаивается, быстро разворачивается, не путаясь в близстоящих колясках и лошадях, и скачет прочь от ресторана, едва не сбив с ног мальца, подметавшего лошадиный навоз с брусчатки.       Минуту или две мы едем одни, расталкивая людей, других лошадей, останавливая повозки, игнорируя возмущённые возгласы. Однако, долго нам ждать наших преследователей не приходится. Стоит мне повернуть на пустую улицу, и за мной следом едут несколько всадников – больше, чем было в ресторане. Рядом с ними я замечаю какую-то собаку, бегущую, впрочем, наравне с остальными, что меня удивляет. Я задумываюсь на секунду о том факте, что и правда сильно им нужен, раз они сразу же перешли к действиям, так что решаю не тратить время, тяну узду, и выворачиваю на широкую аллею – единственное место в городе, засаженное какой-никакой растительностью.       Я начинаю осознавать, что рефлекторно двигаюсь в сторону своего дома, и решаю, что не стоит туда ехать – мало ли что ещё они обо мне знают. Какое-то время, однако, я продолжаю скакать по удобной для галопа местности, чтобы увеличить расстояние между мной и учёными. Продолжая путь к концу аллеи, я лихорадочно обдумываю, могу ли я вообще оставаться в городе, и прихожу к выводу, что, по крайней мере, оторваться легче будет в широких, пустынных краях за стенами – скакун у меня хороший, объезженный, должен быть проворнее этих ребят.       Аллея заканчивается. Мне приходится нырять в очередную оживлённую улицу, прилегающую к рынку – самый короткий путь к окраине, откуда можно будет выехать в глинистую пустыню.       Кобыла спотыкается, меня подбрасывает, но я поначалу не обращаю на это внимания. Толпа задерживает преследующих, неспособных при своем количестве быстро среагировать на препятствие, и я на какое-то время теряю их из виду, и даже начинаю радоваться, что непреднамеренный манёвр сработал. Немного успокоившись, я покидаю рынок и наконец вижу одноэтажные бараки, заселенные беженцами с других городов и прочими нищими.       Вокруг становится заметно тише. Из всей свиты я вижу только отбившуюся собаку, продолжающую гнаться за мной – для юркой твари, видать, высокая плотность людей не стала помехой. И всё бы ничего, да вот только она, кажется, за всё время погони и не думает терять мой след, и, вроде как, даже сокращает дистанцию между нами. Что за неугомонная скотина! Как её сбить с хвоста?       На безлюдном пустыре, где домов становится ещё меньше, я замечаю тревожный знак – лошадь как-то слишком тяжко дышит, будто бы задыхается. Короткий триумф сменяется новой порцией беспокойства. Вскоре она снова спотыкается, и в момент, когда та поворачивает голову, я замечаю пену, текущую изо рта, и нездоровый блеск в глазах.       – Какого чёрта? – ошеломлённо произношу я. – Что с тобой происходит? Живи, твою мать, только живи, потерпи немного!       Я сбавляю темп и успокаивающе треплю холку кобылы, жалея её и думая, что мог загнать животное, но в то же время не понимая, как такое возможно, если совсем недавно она выдерживала нагрузки намного выше. Тварь, бегущая за нами, становится всё ближе, и я, испугавшись, снова дважды бью пятками по бокам лошади, но та, вроде и пытается, но всё же больше меня не слушает. Походка её становится совсем уж неуверенной; в какой-то момент она делает рывок, и действительно скачет быстрее, но спустя секунд двадцать вдруг резко заваливается вперёд, потеряв равновесие, а после падает набок. Я не был готов к этому, потому попросту лечу с неё кубарем, и только тело, тренированное годами, быстрее моего осознания произошедшего совершает кувырок и продолжает бег уже на своих двоих.       Мне не нужно оглядываться назад, чтобы понимать: всё кончено.       Эта тварь слишком быстрая.       Я всё равно бегу, даже сворачиваю с дороги в пустой надежде попытаться загнать собаку в одну из ям в глинистой пустыне. В голове так и стучит мысль, как барабанная дробь: «Ты – идиот».       Идиот. Идиот. Идиот.       Ну как можно было рассчитывать на то, чтобы оторваться от них? Почему я не подумал про то, чтобы слезть с лошади и попробовать затеряться в кварталах, где на задних дворах два человека разойтись могут с трудом? Там бы скорость не имела никакого значения, только знание местности.       Что за чёрт погнал меня туда, где эта скотина безо всякой устали...       Я не успеваю додумать. Я чувствую невероятно сильный толчок в спину, и взрыв боли затмевает рассудок. До моих ушей доносится мой же крик. Эта тварь догнала меня, прыгнула на мою спину, пропахала моим лицом метра полтора сухой глины, и вдобавок, судя по тому, как стало больно дышать, сломала пару ребер. Меня хватают за плечо и довольно грубо разворачивают, вызывая ещё один острый приступ боли, после чего буквально прибивают к сухой почве конечностями.       Это ненормально. Собаки так не умеют. Но у меня нет времени думать об этом – я лихорадочно пытаюсь сбросить с себя нападающего, и с ужасом осознаю, что это существо обладает такой силой, будто бы я пытаюсь двигать не иначе как скалу.       Я встряхиваю головой, чтобы хоть как-то очистить лицо от земли, и открываю глаза, продолжая попытки вырваться, хоть и бесполезные.       Моему взору предстаёт ужасное зрелище.       Это не собака.       Этот уродец, быть может, когда-то и был человеком – конечности, которыми он пригвоздил меня к земле, и его отвратительная рожа, оскалившаяся в хищной улыбке, похожи на нечто гуманоидное. Тело же напоминает человеческое лишь отчасти, разве что расположением конечностей и формой. Свободно висящие футболка и штаны открывают отвратительные опухоли, покрывающие всё тело твари. Кожа сероватая то ли от грязи, то ли от отсутствия крови, сальные волосы клоками ниспадают на моё лицо, жуткая вонь то ли изо рта, то ли от всего тела, заставляет голову кружиться, но я ничего не могу поделать с этим.       Паника накрывает меня с головой. Я не могу ни о чём больше думать. Я ничего не могу сделать. У меня нет шансов против этого монстра.       – Что ты такое?.. – я только и могу, что в шоке, неразборчиво шептать эти слова.       Уродец только шире улыбается, будто бы понимая, что я говорю, и в следующую секунду с противным гиканьем впивается зубами прямо в вывихнутое им же плечо. В мою плоть безо всякого сопротивления, как нож в масло, вонзаются его клыки, в глазах мелькают искры, и, прежде чем зажмуриться и снова заорать от невыносимой пытки, я замечаю блеск чего-то в его освободившейся руке, которой тот раньше держал меня.       ...Когда боль от тела отступает, я осознаю, что произошло, но слишком поздно.       Рядом с левым ухом что-то падает с глухим стуком. Хрипло дыша и чувствуя, как немота распространяется по всему телу, я бросаю начинающий плыть взгляд на источник шума.       Шприц.       Монстр снова вдавливает меня в землю и мерзко хохочет. Я слышу хруст костей, но уже не чувствую боли.       Я никогда в жизни не ощущал себя настолько беспомощным.       Я много дерьма повидал, но всегда находил способ выбраться из западни.       Сегодня же меня, как игрушку, швырнули в песок и беспардонно растоптали, несмотря на все те усилия, что я приложил.       Хотя нет.       Я вру сам себе.       Я помню это ощущение.       Отчаяние. Ненавижу.       Отрава быстро распространяется по телу. Безостановочный хохот твари становится звоном, я чувствую, как её слюни стекают по моим лицу и шее, но ничего не могу с этим сделать.       Шум копыт и ботинок.       Мои преследователи настигли меня.       Мне становится немного легче дышать – уродец слезает с меня, послушно следуя приказу знакомого голоса. На секунду в поражённом ядом мозгу всплывает идея попробовать встать и побежать, но мышцы совсем не слушаются меня. Я уверен, этой попытки никто даже не замечает – тело едва ли вздрагивает в ответ на мою вялую команду. Солнце в зените невероятно слепит, но долго это не продолжается – надо мной склоняется чья-то голова и накрывает прохладной тенью воспалённые глаза.       Русоволосый. Это его лицо – округлое, напоминающее юношеское, с высокими скулами. Он поправляет норовящие упасть на меня очки, поднимает с земли шприц, и вроде как взволнованно (хотя я не понимаю, почему) говорит:       – Он под экстрактом, сэр. Но откуда это здесь?       Шаги. Краткая тень сбоку, задержавшаяся на пару секунд – видимо, инструмент забрали.       – Плохо дело, – я только что слышал этот голос, когда тот отдавал приказ – лидер учёных; вздох быстро переходит в неконтролируемый гнев. – Поверить не могу! Идиот! Откуда ты достал экстракт?! Что мы будем делать, если он умрёт? По следам остатков на стенках в шприце была шестикратная доза!       Больше ничего не получается разобрать. Крики лидера и неловкие ворчания монстра – что? ему стыдно? – смазываются и становятся белым шумом.       Экстракт добирается до органов чувств и пытается отобрать их.       Я безуспешно борюсь с этим.       Расплывающееся зрение чувствует ещё одну тень.       Белые волосы. Пышный хвост. Вспышка зеленых глаз.       Эта вот вспышка лишает меня возможности видеть. Все образы сливаются в одно пятно.       – Мы можем попробовать нейтрализовать препарат? – голос русоволосого ближе, так что мне удается различить то, что тот говорит.       Кажется, я начинаю понимать, почему он переживает.       У них тоже всё пошло не по плану.       Остатки способности к осязанию позволяют ощутить чьи-то пальцы на моей шее.       – Нет, пока это невозможно, – быстро говорит какой-то незнакомый мне юноша немного дальше; я слышу его гораздо хуже, но мозг услужливо дополняет пропущенные слухом слова согласно контексту. – Ни один из образцов потенциальных нейтрализаторов, как бы я с ними ни работал, никак не влияют на айкезию, словно ей вообще неведомы законы химии и физики. Он и без того нестабилен, я не рискну экспериментировать прямо на нём. Препараты токсичны, это только добьет его.       Айкезия. Чертова айкезия.       Я хочу рассмеяться, но из груди исходит только сиплый хрип.       Я вдруг думаю о том, что, если я и останусь в живых, то они обязательно сделают из меня это вот чудовище с опухолями и вонючим ртом. Эта мысль опять побуждает меня хвататься за остатки медленно, но неизбежно ускользающего сознания, и делать это с такой яростью, будто бы я могу одной только волей остановить действие этого их препарата. Будто бы я ещё могу препятствовать им.       – Анечка, поможешь тогда организовать ему место и понаблюдать за ним? Может, у нас получится хотя бы немного облегчить симптомы, если мы не можем прекратить действие экстракта, – я уже не понимаю, кто это, но, кажется, он единственный, кто и правда беспокоится обо мне; я пытаюсь схватиться за его голос как за последнюю соломинку, но пучина безысходности только тянет меня дальше, смеясь в уши и ни во что меня не ставя.       Анечка. Какое странное слово. «Анечка» отвечает совсем близко – мне кажется, я легко бы мог понять, кто это, если бы мозг не плыл так сильно:       – Конечно, конечно. Да-да...       Не глядя на мои усилия, слух отказывает совсем. Теперь я один, и только это её «да» эхом отдается в черепной коробке. Всё остальное утонуло в противном вязком шуме.       Я теряю чувство опоры под собой – кажется, меня подняли.       Препарату все равно, сколько сил я трачу на то, чтобы сопротивляться. Он отнимает мое сознание играючи, и я проваливаюсь в тяжелое забытьё.