Потворствуя. Избегая. Превозмогая.

      Я просыпаюсь от звонкой пощёчины. Голова гудит от резкого, насильственного пробуждения, и я не успеваю среагировать – я уже забыл, как следует себя вести, когда тебя будят вот так.       Время на то, чтобы встать, выходит – меня грубо хватают за шкирку и стаскивают с постели на пол. Я вскрикиваю, и с удивлением для себя слышу высокий, детский голос.       – Вставай давай! – доносится до моего слуха низкий рык, и я чувствую, как меня снова с силой приподнимают, схватив за одежду. Ворот начинает душить, я закашливаюсь, руки принимаются шарить в поисках опоры и быстро находят её. Получив доступ к кислороду, я наконец делаю желанный вдох и открываю глаза.       Мешок от зерна, набитый сеном. Грязный деревянный пол. До боли знакомые волосатые ноги прямо у моего носа.       Меня никто больше не пытается тащить, так что я следую приказу и поднимаюсь. Странно, но я едва достаю обладателю волосатых ног до груди. Огромное пузо, прикрытое сальной майкой, когда-то бывшей белой, находится слишком близко к моему телу. Я невольно делаю шаг назад, чтобы рассмотреть обидчика получше, однако, меня опять награждают оплеухой.       – Вот дрянь мелкая! Ты мало того, что смеешь просыпать, так ещё и смотришь на меня дерзко?! – рядом разбивается бутылка, и я зажмуриваюсь от шума.       Поверить не могу. Столько лет не слышал этот голос.       Отец. Это грязное животное.       Столько лет, столько лет...       Сколько лет?       Я перестаю понимать, о чем думал буквально мгновениями ранее.       Сколько лет от чего?       – Я не пойму, в тебя бесы вселились?! – отец опять замахивается, но на сей раз мне хватает ловкости увернуться; впрочем, он всё равно хватает меня за локоть, заставляет посмотреть прямо в свои блестящие бурые глаза с красными прожилками и заодно вдохнуть пары вонючей алкогольной жижи. – А ну быстро работать! Ты проспал на два часа больше положенного! Хочешь, чтобы мы тут с голоду подохли?       Мне страшно. Голова болит, и мне хочется расплакаться, но что-то внутри подсказывает, что этого делать не стоит. Я стараюсь медленно и глубоко дышать, чтобы не дать кому в горле заставить меня всхлипнуть.       – Прости, отец, – тихо, хрипло отвечаю я. – Прости, я не хотел...       – Что не хотел, гнида ты вшивая? Не хотел, чтобы мы сдохли? Или, может, ты не хотел работать? – он трясёт мои плечи практически на каждом слоге, и, вдобавок к боли в голове, меня начинает ещё и мутить.       – Я сейчас пойду работать, отец, правда, пойду, только отпусти, пожалуйста, – я стремлюсь угодить ему, лишь бы тот больше не трогал меня.       – Раньше надо было думать! Надо было слушать меня! Сдохнем все теперь, сдохнем! Из-за тебя сдохнем! Пойду, матери скажу, что родила паршивца, а потом удавлю её! Удавлю! Из-за тебя!       – Нет! – он каждый раз пугает меня этим, и, хоть никогда не исполняет этой угрозы, каждый раз мне невероятно страшно, как в первый; я перестаю контролировать себя – я чувствую, как слёзы стекают по щекам. – Не надо! Нет! Пожалуйста!       – Что же ты бесишь меня так?! Заткнись, не ори! – его сальная ладонь затыкает мне рот вместе с носом, и мне становится трудно дышать. – Хочешь первый сдохнуть? Хочешь, гнида? Так я тебе устрою!       Отец в самом деле не отнимает руки, и, кажется, даже прижимает её сильнее. Я пытаюсь укусить его за палец, но крепко сжатую его хваткой челюсть не получается даже приоткрыть. Я вижу искажённое гневом лицо, рот, лишённый части зубов, редкие, изъеденные плешью пепельные волосы, полные ненависти красные глаза.       Воздух в лёгких заканчивается.       Я рефлекторно хватаюсь за кисть этого алкаша, чтобы попытаться расцарапать ему руку.       И тут происходит то, что в корне меняет положение сил.       Мои пальцы сжимают его запястье.       С противным хрустом крошатся кости.       С омерзительным чавканьем рвутся мягкие ткани.       И я делаю это безо всякого труда.       Агрессия сменяется ужасом.       Он отталкивает меня, падает оземь и дико воет, схватившись за кровавое месиво, которым стала его рука.       Страха больше нет. Во мне зарождается новое чувство, пока мне неведомое, в то время как я с восхищением разглядываю свои пальцы, обагренные кровью.       – Монстр! – взвизгивает отец и пятится к углу. – Эта шваль родила монстра! Убью! Убью! Убью её и тебя!       Я его больше не слушаю. Я знаю – он больше никому не навредит.       Теперь все наши с мамой проблемы будут решены.       Злость с примесью восторга обуревает меня. Я продолжаю сжимать и разжимать пальцы. Я не ощущаю никаких изменений, но осознаю – я так силён, что не почувствовал вообще никакого сопротивления, только слышал и видел, как разрушаются его плоть и кости.       Это причиняет невообразимое удовольствие.       В душе нарастает радостное возбуждение.       Я чувствую дуновение ветра и не сразу понимаю, что происходит. От разглядывания пальцев меня отвлекают осколки, сыплющиеся с моей головы.       – Урод! Натуральный урод! – раздается поросячий визг надо мной.       Подняв голову, я замечаю блеск бутылочной «розочки» и, прежде чем этот хряк успевает обрушить её на меня, хватаю его за горло. Моя рука едва ли дотягивается до жирной шеи, но мне всё же хватает даже такого роста.       Пальцы мои не чувствуют ничего. Уши слышат, как рвутся сосуды, как ломаются позвонки и трахея. Глаза видят, как синеет его морда, как он захлёбывается кровью. Нос различает быстро распространяющуюся кисловатую вонь испражнений.       Свинья все ещё пытается ухватиться за меня, но размер его копыт не имеет никакого значения. Больше он ими никого не побьёт. Животное обмякает и повисает на моих руках. Я отпускаю его шею, и тот валится кулем на землю.       Наполненный искренним ликованием, я поворачиваюсь, чтобы побежать на кухню, сообщить радостную новость матери, однако, не успеваю сделать и шага, как мой взгляд фокусируется на ней.       Она стоит, в ужасе прикрыв рот. Я не понимаю, в чём дело, и иду навстречу, чтобы всё объяснить, но та отшатывается от меня. Её руки опускаются на шею.       Пальцы сжимаются.       Прекрасное лицо, омрачённое лишь множеством лишений, синеет.       Я подбегаю и хватаю её за предплечья. Мне страшно сломать ей что-нибудь, но я решаю, что важнее не дать маме убить себя... и с ужасом осознаю, что мои маленькие ручки просто безвольно скользят по её белоснежной коже, покрывая всё кровью.       Я ничего не понимаю.       До моих ушей доносится характерный хруст.       – Нет! – кричу я. – Нет, пожалуйста, нет!       Мама падает на колени и роняет голову на грудь. Я оседаю на пол вместе с ней, сжимаю пальцами виски и издаю нечеловеческий крик, полный боли.       За что?       Я мало страдал?       Почему она опять умирает?       Почему опять на моих глазах?       Почему я опять бессилен?       Я мечтаю проломить пальцами череп и умереть вместе с ними, но ничего не получается. Я пытаюсь душить себя, но руки никак не вредят моей шее, как бы сильно я не давил. Я пытаюсь выдрать себе глаза, чтобы не видеть мёртвую мать, но, стоит мне выдавить глазные яблоки, как те вырастают вновь. Я принимаюсь биться головой о половицы, и те просто ломаются, как от удара кувалды – лоб кровоточит, но всякий раз быстро затягивается.       Тело матери заваливается набок от грохота, глаза цвета сирени, кои недавно покинула жизнь, с застывшим ужасом продолжают смотреть на меня, а иссиня-чёрные волосы не помогают скрыть их.       Я ничего не могу сделать.       Я не могу даже сдохнуть.       Я прекращаю бесполезные попытки убить себя.       Я сворачиваюсь калачиком.       Я обхватываю колени руками.       Я громко рыдаю.       Я хочу, чтобы хоть кто-нибудь мне помог.       Никто не поможет.       Никто никогда мне не помогал.       Никто.       Я долго реву.       Так долго, что в какой-то момент попросту теряю голос от воя.       Теперь я только сипло скулю с зажмуренными глазами.       Я хочу, чтобы это закончилось хоть как-нибудь.       Я не могу взять себя в руки.       Вокруг меня ничего нет.       Только тела родителей.       Только четыре стены, запыленное окно и дверь.       Только чёртово утреннее солнце, которое никогда не зайдёт.       И никого вокруг.       Никого.       Это длится целую вечность.