Охвачен пламенем, но всё ещё живой

Небо над Луаньцзан было неприветливо тёмным, гоняя тяжёлые тучи из стороны в сторону, чтобы они цепляли плесневым пухом острые пики гор и лопались, увлажняя землю гнилой водой. Ветер свистел, то подгоняя громоздкие слепки облаков, то цепляя самыми кончиками подолы белоснежных одежд, чтобы поиграть с ними и отпустить, но музыка его оставалась неизменной — тягучей и тоскливой, такой, что хотелось вмиг позабыть обо всей злости и раскрыть ему навстречу руки. Жухлая трава была настолько мёртвой, что даже внезапным порывам стихии было не пробрать её нутро, как и деревья, лишь самую малость покачивающие трухлявыми голыми ветками. Лань Ванцзи оглядывал окружающие его пейзажи так, будто видел впервые, потому что жил в этих местах тот, кого они под себя переделали, сломали, сломили, сшили, скроили. Рёв диких воронов резал чувствительный музыкальный слух без ножа, так же, как и далёкие глухие стенания мертвецов. Далеко впереди виднелся слабо мерцающий барьер — препятствие, разделяющее мир воспоминаний и боли с внешней жестокостью и безумием. Всё казалось другим с исчезнувшим смехом и блеском в задорных глазах — это видела и Вэй Цин, слабо поглядывая по сторонам. Даже в мёртвом лице её брата теперь было больше жизни, чем во всём этом месте. Удивительно, как менялось окружение под воздействием одного человека, и как оно погибало, стоило только этому источнику целебной воды исчезнуть. Уже у самой стены барьера Вэй Цин развернулась в сторону Второго нефрита. Она не знала, как сказать то, что гложет её душу так долго, но Лань Ванцзи спас целительницу, первым начав разговор: — Могу ли я помочь Вам в чём-то, Дева Вэй? От ровного и спокойного голоса заклинателя в Вэй Цин будто что-то сломалось. Её речь стала ломкой и неуверенной, чего никогда прежде не случалось, кроме того случая на тропе Цюнци, когда она не знала, жив её брат или мёртв: — Господин Лань, я была не до конца искренней с вами, но прежде чем выдать всю правду, я хочу упросить об одном — заберите А-Юаня в Облачные Глубины. Ребёнку не место на Могильных Курганах, он только начинает свой путь, в то время как наш — подходит к концу. Вэй Усянь любил его как родного сына, поэтому всё, что я могу, это молить обеспечить ему счастливое будущее. Я могу представить, насколько велика моя просьба, но… Лань Ванцзи слушал её речь, не скрывая своей тревоги. Он был плох в обращении с детьми, слишком строг, слишком холоден, но его работой было помогать людям, а значит, он не долго думал, прежде чем ответить согласием. Этот ребёнок, называющий Вэй Ина отцом и цепляющийся за ноги в детском доверительном жесте, действительно заслуживал видеть своими большими глазами нечто большее, чем измученные тоской и тяжёлой работой лица взрослых и чёрное небо. Тем более, что сейчас, кроме бережно спрятанного рисунка, засушенного цветка и дрожи воспоминаний — А-Юань был единственным следом, оставшимся в этом мире от тёмного заклинателя. Целительница глубоко поклонилась ему и продолжила уже более уверенным голосом: — Я полагаю, что вы знаете слухи о том, что тьма вредит телу и душе заклинателя, но вы не представляете насколько. Я точно не могу сказать, но мой брат… А-Нин оказался связан с Вэй Усянем на уровень больше, так что мог в некоторой степени ощущать, когда тому становится совсем дурно. Мёртвые не нуждаются в еде и не чувствуют вкус, однако Вэнь Нин постоянно ощущал вкус гнилой земли и прочей дряни, по ночам в его голове взрывались тысячи обиженных голосов, лязг мечей, топот ног, словно война не ушла, а лишь стала прозрачной, чтобы находиться за пределами зрения. А-Нин ничего из этого не чувствовал по-настоящему, тот, кто был — это Вэй Усянь. Думаю, именно из-за этих нескончаемых ощущений он практически не ел и не спал, норовя засиживаться допоздна, пока силы не иссякнут и он не свалится в обморок. Вэй Усянь был тем, кто ненавидит притворство, но, тем не менее, сам притворялся, каждодневно выдавливая улыбки столь честные, что заметить подвох было очень непросто. Так бы продолжалось и он бы сгорел дотла, — она немного перевела дыхание. — Я уже толком не помню, что конкретно послужило тому причиной, но Вэй Усянь создал талисман и связал его со своей душой, чтобы я могла видеть его самочувствие, не донимая расспросами. Талисман выглядел обычным, только его свечение тускнело или загоралось в зависимости от состояния хозяина. И… — Вэй Цин пошарила в рукавах, доставая тот самый заговорённый листок. — Он всё ещё светится. Лань Ванцзи округлил глаза, пребывая в крайней степени удивления, что вид его, столь растерянный и нелепый, никак не сходился с предписанными правилами приличия. — Талисман бы сразу потух, если бы жизнь этого дурака оборвалась, но пусть свечение совсем бледное — оно есть. Для Вэй Усяня настало не лучшее время, и, возможно, он прямо сейчас находится на грани смерти, но он жив, а значит — шанс есть. Возьмите это, господин Лань, может, если удастся перенаправить энергию так, чтобы талисман стал указателем, вы сможете спасти его, пока не стало слишком поздно. Казалось, что Второй нефрит забыл как дышать. Его взволнованные золотые глаза, прежде тусклые и тоскливые, будто бы загорелись изнутри, будто заговорённый листок бумаги, источающий слабое тёплое желтоватое свечение, стал для их обладателя едва ли не физическим воплощением надежды. Несколько минут успело пройти перед тем, как Ванцзи смог наконец собрать своё хрупкое самообладание и окончательно прийти в себя. — Благодарю вас, Дева Вэй, — сказал он и вновь поклонился так низко, что широкие рукава белоснежных клановых одеяний почти коснулись земли. — Ханьгуан-цзюнь, прошу, не нужно одаривать нас такой благодарностью, мы ведь… — лицо целительницы снова наполнилось горечью. — Это из-за нас этот болван отправился на смерть. Если бы я тогда не пришла в Пристань Лотоса, то, возможно, муж его сестры был бы жив, а сам Вэй Усянь бы наслаждался жизнью на лотосовых прудах. — Дева Вэй, Вэй Ин никогда не считал вас виноватыми в том, что произошло. Я был на том собрании кланов, видел, с какой решимостью он пришёл, и все, кого он мог винить — был он сам. Сердце Вэй Ина безгранично и способно вместить в себя очень много, возможно именно поэтому только он видел истинную суть вещей, — Лань Ванцзи поднял туманные глаза к небу, что так услужливо открыло ему крохотный клочок голубизны, заставив тяжёлые тучи слегка расступиться. — Я тоже был слеп и многого не видел. Некоторое время они просто молча стояли около порхающего барьера и позволяли свистящему ветру уносить все печали и мысли вдаль. Имей солнце больше силы — непременно смогло бы согнать перьевые громады и показать, какими красками сегодня играет закат, как плавится небосвод под его ласковыми лучами, как играют постепенно показывающиеся звёзды и как тяжело выкатывается острый серп луны, заступая на смену. — Я заберу А-Юаня, но вы все тоже не останетесь здесь. Брат поймёт и для вас найдётся место на территории Облачных Глубин, — сказал наконец Лань Ванцзи. Вэй Цин не смогла сдержать лёгкого беззлобного смешка: — Не стоит рисковать своей репутацией ради нас. Ещё одного самопожертвования я допустить не могу. — Это не самопожертвование, а помощь. — Вы очень похожи с ним, господин Лань. Он тоже стремился спасти всех, никогда не заботясь о последствиях, которые могут его настигнуть, — сказала Вэй Цин и перешагнула через барьер. — Надеюсь, вы сможете хотя бы изредка одаривать нас своими визитами — большего нам не нужно. — Но печать… — Не беспокойтесь, Ханьгуан-цзюнь. Барьер запрещает вход лишь тем, кто таит в своём сердце злой умысел. Но тот, кто приходит сюда с благими намерениями — всегда будет желанным гостем. Именно такая простая схема служит защитой от злоумышленников. Лань Ванцзи удивлённо посмотрел на целительницу. Её слова не были похожи на ложь, да и какой смысл ей в обмане? Нефрит с опаской прикоснулся к мерцающей стене и, чуть погодя, поравнялся с Вэй Цин по ту сторону. Она ответила лёгким кивком и отправилась в поселение, наказав младшему брату осмотреть границы и тоже возвращаться. Призрачный Генерал тут же скрылся из виду, совершив нечеловечески огромный прыжок, оставляя заклинателя в белых одеждах одного. Второй нефрит не стал терять времени и, встав на меч, направился в Гусу с надеждой отыскать в библиотеке хоть крупицы полезной информации о том, как можно перенаправить действие талисмана так, чтобы он показывал местонахождение источника своей энергии. Вряд ли в тех древних писаниях могло быть хоть что-то, способное дать ответ, ведь Вэй Ин наверняка придумал это сам и точное описание могло быть лишь в его уничтоженных рукописях, но Ванцзи не терял надежды найти хоть слово, способное подтолкнуть его к разгадке. Погода за пределами Могильных холмов была ясной и рисовала приближение сумерек на деревьях, постройках, прудах. Сердце бешено колотилось изнутри о грудную клетку, а руки неконтролируемо сжимались в кулаки. Радостная новость меркла на фоне осознания страшного факта: подстроить смерть тёмного заклинателя так, чтобы никто не решился искать и публично объявить о расправе не смог бы человек с благими намерениями. Заставить всех верить, что месть свершилась, а на самом деле — использовать тёмного заклинателя в личных целях. Но пока не будет существенных доказательств, настоящее правосудие не будет исполнено, и от этого становилось только более горько. Какие муки сейчас, в этот самый момент, переживает Вэй Ин? Какую боль он испытывает, оставшись совсем один и зная, что больше никому в этой Вселенной не нужен, что никто его не ищет и не ждёт? Можно было бы и без талисмана начать его поиски, просто перевернув вверх дном Поднебесную, но нефрит убедился в том, что на это уйдут годы, а драгоценное время терять было нельзя, ведь исходя из слов целительницы — свечение крайне вялое. Нужно спешить. *** Вэй Усянь размыто видит её — приближающуюся Луаньцзан. Он чувствует, как колени больно ударяются о сырую холодную землю, сплошь усыпанную разной давности трупами, слышит мерзкий издевающийся голос Вэнь Чао и впитывает густую гнилую вонь, оставляя её щитом на холодеющей коже. Противная псина в красках описывает все «прелести» Горы Мертвецов и всё, что его ждёт внизу, а потом… Толчок. И полёт. Толчок и полёт — два простых и совершенно обычных слова, которые при сочетании могут причинить боль столь невыносимую, что ты скорее порвёшь себе связки, чем сможешь передать её через голос. Вэй Усянь помнит, каким было это едва ли не бесконечное ощущение падения в пугающую неизвестность, каким бесконтрольным, животным, ревущим был его крик, когда невесомость закончилась и тело с хрустом сломалось об землю, какой невыносимой оказалась боль в повреждённых конечностях. Никогда с ним ещё не происходило ничего настолько ужасного, и он не был к этому подготовлен. Слёзы тогда градом хлынули из его светлых глаз, кровь из ран напоила собою грязь, после чего осыпались камни, явив взору кровавый пруд и тысячи мнимых рук, слепо тянущихся к его тёплому живому телу. Они впились в кожу, погладили мышцы, обглодали кости и скрутили, скрутили, вывернули. Если и существует Ад на земле или под, то Вэй Усянь видел его воочию и даже больше — он впитал его адскую силу, чтобы выбраться, но результат от этого не изменился. Он просто прожил чуть дольше и сделал больше глупых ужасных поступков, предаваясь слепой вере о том, что он может всё контролировать. Даже сейчас, будучи запертым в богом забытом месте и подвергаясь различным физическим издевательствам, он не мог избавиться от мысли, что не вернись он тогда из мёртвых — всё могло сложиться иначе. Да, для победы над Вэнь Жоханем было бы отдано больше жизней, но дорогие ему люди не испытали бы той боли, что он им причинил. Пристань Лотоса бы не пала, ненависть Лань Чжаня постепенно бы утихла, а не приумножилась оттого, что Вэй Усянь ступил на Тёмный Путь, Цзян Чэн бы не стоял перед выбором — названный брат или репутация целого Ордена, а Цзян Яньли бы не проводила ночи в горьких слезах из-за смерти своего любимого мужа. Тёмный заклинатель всё ещё слишком отчётливо помнил её слова о том, как она хотела бы иметь рядом человека, который понимает её без слов, чтобы остаться с ним навечно, до самой старости. И он помнит лицо Цзинь Цзысюаня, который несмотря на зияющую дыру в груди, всё равно пытался договорить предложение, будто оно было важнее его собственной жизни. Шицзе всё равно ждала его на праздновании первой луны своего сына… И зачем он только согласился пойти туда, наивный дурак! Зачем его вообще забрали из того грязного переулка?! Вэй Усянь ударил кулаком каменную стену своей темницы, и по ней тут же поползла тонкая полоска тёмной крови. Возможно, в глубине души он никогда не желал вернуться с Луаньцзан, но годы, проведённые в семье Цзян, несмотря на издевательства и все распри — были лучшими в его жизни. Позволить себе подумать о том, что лучше бы он остался съеден бродячими псами, было в крайней степени малодушно. Хотя всё, что он может сделать сейчас — это притвориться безумцем, растерявшим весь свой ум и нрав, продолжая создавать бессмысленные и неработающие артефакты для Цзинь Гуаншаня, чтобы Цзян Яньли могла спокойно жить в этом сборище порока и алчности. Вэй Усянь смотрит в бадью с мутной водой, приглаживая рукой свои короткие волосы, едва достающие до плеч. Если он пережил самый настоящий ад, то вытерпеть несколько издевательств не должно быть сложно. Хорошо приглядевшись к своему отражению, тёмный заклинатель замечает прядь седых волос у виска. Он знал, что этот день однажды наступит, просто не знал когда. Страх, вдоль и поперёк пронизывающий его душу и тело, но надёжно заткнутый за самые прочные стены и крепкие засовы, отчаянно ищет себе путь наружу. Перевоспитательный лагерь, Черепаха-Губительница, падение Пристани Лотоса, пересадка ядра, Луаньцзан, война и теперь — тюрьма. Всё это оставляло на тёмном заклинателе неизгладимые следы, накапливаясь от времени, но он старательно не давал своему страху показать силу. Пусть все считают его самоуверенным и заносчивым, но никто не должен узнать, что под тенью его улыбки лежит искренний ужас от всего того, что ему довелось испытать. Пусть сейчас, даже спустя несколько месяцев заключения, он продолжает отвечать Цзинь Гуаншаню и остальным надсмотрщикам так же язвительно, эта грубость всё больше выходит натянутой. Сюэ Ян уже несколько раз говорил, что совсем скоро от прежнего Старейшины Илин останется лишь скелет из людской молвы, а сам Вэй Усянь превратится в трусливого забитого пса. Даже если так, то он не скажет ни слова против, пока от него зависит жизнь шицзе и его племянника. Вэй Усянь молча прикрывает белые пряди другими, стараясь ополоснуть толстую корку заново образовывающейся кожи на спине, и, скрипя зубами, туго перематывает едва заметную шишку на ноге, оставшуюся от перелома. Физическая боль стала для него уже чем-то сродни иллюзии. Она есть, но её воплощение уже не доставляет таких страданий, как в первые дни. Видимо, из-за привычки. Легко было бы сказать такое и о боли душевной, но язык даже в мыслях не повернётся. От каждого его взгляда и слова зависит жизнь Яньли, и это давит на психику непосильным грузом. Думает ли она о нём хуже, чем в тот дождливый день? Вспоминает ли счастливые дни в Юньмэне или предпочитает вычеркнуть его из всех воспоминаний? Как там Цзян Чэн? Вырос ли он за эти бесконечные дни и справляется ли с обязанностями главы? Что за глупость. Конечно, справляется. Он же куда более ответственный, чем его названный брат, оставивший его одного. Серые блеклые глаза упираются в потолок, словно спрашивая у него ответы. Потолок — весь в замазанных трещинах и заляпанный невесть чем — ничем ему помочь не способен, кроме как собрать с одной из неровностей крупную каплю и уронить её на пол. Рука непроизвольно сжимается в кулак. Как там Вэни? А-Юань? Справляются они с жизнью взаперти и с порицанием внешнего мира? С никуда не исчезнувшей угрозой вторжения? Как… Там Лань Чжань? Холодно ли его белое лицо или оно вздрагивает чем-то неизвестным от упоминания имени тёмного заклинателя совсем как тогда, когда он пришёл с повинной? — Сегодня ты выглядишь ещё более отвратительно, — заявляет Сюэ Ян, единственный способный пройти сквозь тяжёлую скрипучую дверь, не издав при этом ни звука. Заметив, что человек, к которому были обращены его слова, абсолютно его игнорирует, мальчишка подходит ближе, но достаточно далеко, чтобы успеть среагировать, ведь Вэй Усянь полон сюрпризов, и ставит перед ним миску с едой. Сюэ Ян знает, что тот не ест почти ничего, что бы ему ни принесли, но, может, именно это блюдо, сворованное с кухни, где готовила молодая госпожа Цзинь, пробудит в нём голод. Мальчишка не знает, что мешает ему просто взять и оборвать чужие муки. На сострадание это мало похоже, может, уважение? Некогда сильнейший заклинатель, наводящий ужас на весь мир, оказавшись в заточении — слабый, безоружный, беспомощный — всё равно отказывается покориться. Он знает, что тот мог бы просто присвистнуть и мертвецы бы восстали из-под земли, чтобы нести хаос и покарать обидчиков, знает, что Вэй Усянь мог бы за считанные часы, при острой необходимости, создать то, что от него хочет тот золотой ублюдок, но несмотря на угрозу жизни его сестре, он хоть и принимает всевозможные унижения и издевательства — продолжает создавать всякую ерунду. Сюэ Ян думает, что игра, затеянная Главой Цзинь, постепенно переходит во власть Вэй Усяня и действо начинает разворачиваться по его правилам. — Где ты взял это? — спрашивает Вэй Усянь, наконец обращая внимание на миску горячего супа. В его глазах злость и непонимание. — Я не буду тебя травить, так что ешь, иначе загнёшься и без моей помощи, — насмехается Сюэ Ян. Тёмный заклинатель на секунду будто растворяется в воздухе, а в следующую секунду уже крепко держит костлявой рукой Сюэ Яна за горло. — Где. Ты. Взял. Это. — Повторяет он медленно таким голосом, что мурашки по коже ползут от страха. — Вдова Цзинь каждый день варит очень много этого супа на кухне, хотя всегда ест одна. Вот я и решил взять тебе немного, — глаза перед юношей вспыхивают багровым. — Её не было на кухне, когда я пришёл! Я не буду трогать её, мне моя жизнь ещё дорога. Только после этих слов тёмный заклинатель недоверчиво ослабляет хватку. Вэй Усянь бережно берёт миску, что очень контрастирует с его поведением всего мгновение назад, но не ест. Не ест, потому что не считает, что заслужил, а ведь живот скручивает тугим узлом, обозначивая, насколько он на самом деле голоден. Когда он замечал голод последний раз? — Ешь уже, хватит пялиться, — не выдерживает Сюэ Ян. Старейшина Илин выглядит так, будто поедание супа без спросу более серьёзное преступление, чем убийство. — Я слышал, как она плачет и просит тебя вернуться, — роняет он будто бы невзначай. Глаза Вэй Усяня широко распахиваются: — Что? Сюэ Ян едва удерживает себя от закатывания глаз: — Она плачет по тебе. Я уверен, что весь Ланьлин слышал, как она ругалась с фиолетовым придурком и говорила, что ты не виноват в том, что произошло. Вэй Усянь внимательно его слушает, упираясь потрясённым взглядом в пустоту перед собой, а потом вдруг улыбается, и улыбка эта такая, что не отличить — от горя она или от радости. — Даже если так, я убил её мужа. Мне не выбраться отсюда, а если и да, то я уже никогда не смогу посмотреть ей в глаза. — Почему? — Я больше не могу удержать контроль. Лучше провести остаток дней здесь, чем подвергнуть кого-то опасности. Тем более, что мне не так уж и долго осталось. Сюэ Ян смотрит на мужчину с подозрением. Что могли значить его слова? Заклинатели ведь могут жить сотни лет или вовсе становиться бессмертными, не для этого ли они начинают обучение с самого детства? — Тьма что-то сделала с твоим Золотым Ядром? — спрашивает Сюэ Ян, не надеясь на ответ. Это единственная причина, по которой жизнь Вэй Усяня может быть короткой, а раны заживают так долго. — Я сам сделал это, — отрезает тёмный заклинатель, не желая продолжать разговор. Мальчишка понимает его настроение, поэтому переводит тему: — Страшный дядька с лентой на башке приходил требовать, чтобы ему отдали твою флейту. Вэй Усянь снова смотрит на него большими глазами: — Лань Чжань? Но зачем ему моя флейта? И почему Цзян Чэн фиолетовый придурок, а Лань Чжань — страшный дядька? — Не знаю, потому что у него взгляд такой был, будто он прям при свидетелях золотого ублюдка подвергнет линчи. Это первый раз за всё время, когда Сюэ Ян слышит, как Вэй Усянь смеётся.