Охвачен пламенем, но всё ещё живой

Колючий мороз бессовестно драл руки и лицо, не скрытые под слоями спасительной тёплой ткани, редкие снежинки срывались с укрытых пуховым одеялом небес и кружились в замысловатом неторопливом танце, всё больше забирая у земли цвета, оставляя ей только белый. Солнце уже давно не могло пробиться своими лучами сквозь завесу облаков, а без него почва совсем продрогла. Резные ворота и стены, окружающие башню Золотого Карпа, теперь будто кичились своим благородством, отражая переливы первого снега на несколько ли. Не успевшие отцвести, пионы тоже тонули под нарастающим слоем холодного меха, вызывая в душе смотрящего неизвестную заинтересованность сочетанием живой летней природы и зимнего белоснежного снега, ласково её обволакивающего. Зима в этом году была поздней, что первые порывы снега смогли пробиться лишь в её середине, когда ещё неделю назад лил дождь да светило солнце. Перемены погоды не особо влияли на Сюэ Яна, поэтому он стоял, облокотившись всем телом на ледяную каменную стену, и практически не чувствовал холода. Лицо болело скорее не от покусываний низкой температуры, а от непривычного положения лицевых мышц: прежнее враждебное выражение скрылось, уступив место какой-то отстранённой нейтральности. Причиной такого изменения были внутренние конфликты мальчишки. Если доселе он понимал свою ненависть, направленную на весь внешний мир, отчего она казалась простой и привычной, то теперь эта злоба зарождалась и по отношению к самому себе. Он ничего не мог сделать, чтобы спасти Вэй Усяня, и терпеть не мог себя за беспомощность. Но не тащить же его силком? Тем более, что тот болен и слаб. Целая неделя прошла как в тумане для обоих, потому что Вэй Усянь лихорадил и бредил, а Сюэ Ян своим показным любопытством извёл всех лекарей, находящихся в пределах досягаемости, что те, едва завидев юношу на горизонте, сразу бросали все свои дела, варили нужные снадобья и отвары, впихивали нежеланному гостю в руки и благополучно выставляли за дверь. Пусть сам разбирается. И не то чтобы лекари осуждали такой порыв к врачеванию, совсем нет, просто Сюэ Ян не вышел характером, то и дело грозясь кого-то прирезать, если не получит ответы на свои вопросы. К сожалению, такие слова, как «пожалуйста» и «спасибо», были ему неведомы, а ведь помогли бы наладить общение. Но для изучения этих слов не было ни сил, ни времени. Болячка выжимала из тёмного заклинателя все жизненные силы. За неделю оттачивания лечебных навыков, он приходил в себя раза два или три, и вряд ли осознавал происходящее вокруг. Первый раз произошёл, когда Сюэ Ян ненароком задел особо воспалённое и гноящееся место на чужой спине и Вэй Усянь вскрикнул, закашлялся и открыл глаза. Глаза эти были явно незрячие, потому что смотрели куда-то в пространство, а рот говорил с теми, кого здесь не было и быть не может. Из глухого бормотания Сюэ Ян узнал, что у Вэй Усяня есть сын по имени А-Юань и что он его очень любит и пытается защитить, как может пытается. Узнать, каким именно образом мужчина заимел себе сына, так и не удалось. Второй раз произошёл почти по той же причине, только Вэй Усянь уже был более осознанным. Он всё говорил, что жалеет о своих решениях, что был дураком все эти годы и надо было пойти с тобой в Гусу, Лань Чжань, почему я тебя не слушал. Зато слушал Сюэ Ян и ему почему-то не хотелось прерывать эти самоуничтожительные бредни, давая, пусть и под грузом лихорадки, тёмному заклинателю высказаться. Затыкать Сюэ Ян не хотел ещё и потому, что вся бессвязная болтовня Вэй Усяня была отнюдь не жалостью к самому себе. Он сожалел о своих поступках, искал утешения в мечтах, что, скажи он в той или иной ситуации другое слово — всё могло быть иначе, но ни буквы не сказал о себе. Его мысли были направлены в другое русло — он не мог простить себе, что своими действиями так или иначе навредил другим. Возможно, Сюэ Ян его немного понимал. Ещё до того, как людская жестокость лишила его пальца, он тоже иногда предавался мыслям, что делает всё не так, что его поступки и взгляд на мир не такие, как у подавляющего большинства. А потом жизнь познакомила его со всей человеческой мерзостью за один раз и в нём что-то хрустнуло. В любом случае, сегодняшний день хоть и был таким же бледным, как остальные, благодаря стараниям Сюэ Яна лихорадка почти отступила, а от тёмных синяков у Вэй Усяня на шее остались лишь желтоватые пятна. Мальчишка уже поспешил обрадоваться, когда тот очнулся, а потом Вэй Усянь вдруг начал беззвучно плакать. Просто в какой-то момент он снова открыл глаза, уставившись мутным взглядом в потолок над собой, и слёзы прочертили себе дорожки по его впалым щекам. Его лицо осталось таким же безучастным и пустым, и только открытые мокрые глаза отличали его от мертвеца. Ни одна мышца не дрогнула, кроме размеренно вздымающейся грудной клетки, не было в нём движения, только жемчужные капли, сперва собирающиеся в слезничке, а потом срывающиеся по бледной полупрозрачной коже. Это было для юноши ещё большим шоком, чем правда об отсутствии Золотого Ядра, так что он, не зная как справиться с собой, малодушно сбежал на улицу. Смех Вэй Усяня пусть был усталым, но звучал звонко, как летний молодой ручей, его улыбка была теплее ласкового летнего солнца, злость казалась страшной до дрожи в коленках, а рябиновый цвет глаз мог за мгновение породить в душе желание упасть замертво. Тёмный заклинатель был противоречивым во всей красе и эти противоречия смогли зацепить даже Сюэ Яна, вот только выражение глубоко укоренившейся боли и печали столь сильной, что самому было впору заплакать — никак не подходили под тот образ, что юноша лицезреет вот уже почти полгода. Даже когда речь заходила о настоящей казни, о ещё не прочувствованных мучениях и прочих вещах, в своей сути заключающих только одно, Вэй Усянь никогда не был расстроен, принимая всё это, как должное. Что же он увидел во сне? На самом деле — ничего такого. По ту сторону бессознательности, Вэй Усянь видел густо усеянные лотосами пруды, где некоторые цветы уже сбросили лепестки и обратились коробочкой. Лодочники словно тащили свои судна по ароматному полю, собирая свежий урожай; их переговоры между собой перекликались с оживлёнными звуками рынка, вызывая в ушах приятное покалывание от этого шума. Торговцы и торговки в голос зазывали потенциальных покупателей, всячески расхваляя свой товар, знакомый пожилой трактирщик вёл горячечный спор о том, какое вино самое лучшее, а из лавки с едой пахло свежими острыми рисовыми лепёшками. Солнце было в зените и жгло, но Вэй Усянь, привыкший подолгу махать мечом на солнцепёке, почти не чувствовал нагретых на себе мантий. Он медленно брёл от рынка в сторону тренировочных полей, подставляя лицо летнему зною, и улыбка, не покидающая его лицо, с каждым шагом становилась только ярче. На площадке поменьше тренировались младшие ученики, а уже на следующей — старшие. Все они радостно поприветствовали Вэй Усяня и продолжили тренировку с бо́льшим усердием, надеясь когда-нибудь достичь звания Первого Ученика. Мужчина ответил им, помахав рукой с зажатой в ней флейтой, и двинулся дальше. В Главной Зале на месте Главы сидел Цзян Чэн — серьёзный и строгий, но его лицо мигом смягчилось, стоило тёмному заклинателю войти. По правую сторону от него сидели дядя Цзян и мадам Юй, причём сидели они так близко, как Вэй Усянь не видел уже очень давно. На секунду даже показалось, что рука бывшего главы покоилась поверх руки его жены, будто там ей самое место. По левую сторону сидела Цзян Яньли с маленьким сыном на руках, и её муж, как-то слишком доброжелательно улыбающийся вошедшему. Вэй Усянь сел слева с самого края. Ароматный суп из корня лотоса ещё дымился и был щедро усыпан специями, а рядом стоял свежий жасминовый чай. Тёмный заклинатель ещё раз огляделся и подумал, что нет ничего, что могло бы сделать его счастливее, а потом… Цзинь Цзысюань повернулся к нему и сказал: — Мы так рады, что ты пришёл. Знаешь, А-Ли… Она всё ещё ждёт тебя. — Что? — Спросил Вэй Усянь и отшатнулся, почти опрокинув стол. Изо рта Цзинь Цзысюаня потекла кровь. Он схватился за грудь, где постепенно расползалась дыра, становясь всё больше и больше, и смотрел на Вэй Усяня стекленеющим взглядом. Золотые одежды чернели от льющейся из вывернутой грудной клетки крови, особенно жидкие капли капали на каменный пол, как бы отсчитывая последние минуты жизни этого человека, а потом Цзысюань подался вперёд и упал лицом вниз, не переставая улыбаться ему. Справа послышался крик и Вэй Усянь, назло самому себе, поспешил повернуть голову. Дядя Цзян и мадам Юй ругались, громко и яростно. Никто не кричал на самого Вэй Усяня, но мадам Юй во всех красках описывала, какой он ублюдок, убийца, гнилое пятно на репутации её ордена, а Цзян Фэнмянь не мог ничего ей ответить, успев вставить лишь то, что он поступил, как должен был поступить Глава Клана, приютив осиротевшего ребёнка своего погибшего друга. Юй Цзыюань на секунду замолчала, будто обдумывая, какую гадость ей сказать в первую очередь, а потом резко схватила своего мужа за руку. — Тогда посмотри, что он сделал с Пристанью Лотоса! — выкрикнула она в сердцах и загорелась. Они оба загорелись. Свежий воздух, приправленный до этого запахом супа и лотосов, вмиг наполнился вонью паленых волос и горелого мяса. Дым от их стола распространился на всю залу так быстро, что Вэй Усянь только и мог сидеть и смотреть во все глаза, как жадные языки пламени облизывают мебель и стены, наконец оторвавшись от двух обугленных тел. Огонь быстро разлетелся дальше и уже с улицы послышались предсмертные вопли сгорающих заживо учеников. Всё горело: дым полностью заполонил широкое помещение, несмотря на распахнутые настежь высокие двери, звук от человеческих воплей смешался со звуком потрескивающего дерева, в глазах закололо то ли от дыма, то ли от страха, а в горле комом встало удушье. — А-Сянь, — позвала его Яньли, и Вэй Усянь посмотрел на неё. Её миловидное лицо застыло в горьком рыдании, руки крепче сжались вокруг сына, но она всё равно смогла выдавить: — За что ты так с нами? — Я… — попытался ответить Вэй Усянь, но ком в горле едва позволял издать несколько нечленораздельных звуков. — Матушка и отец воспитали тебя, как своего, — послышался ледяной от ярости голос Цзян Чэна. — Ты был нам с сестрой, как родной брат, — треск деревянных опор заглушился треском Цзыдяня. — Тебе подарили дом, дали еду и обучили заклинательству, приняли в свою семью, и так выглядит твоя благодарность?! Последние слова Цзян Чэн уже кричал во всё горло, и когда он замахнулся кнутом, всё прекратилось. Вэй Усянь открыл глаза и увидел лишь потолок, знакомый до скрипа. Он сперва даже не осознал, что плачет, пока холодеющие солёные капли не защекотали в висках. Верно, он сам всё разрушил, отплатил злом на добро. Он заслужил их ненависть, их презрение, потому что он действительно чудовище, сосланное на Землю, чтобы нести боль и разрушения, в особенности тем, кто дорог его слабому сердцу. Жить прошлым — означает не знать будущего. Но как он может отпустить груз своей вины всех этих бессмысленных смертей, крепко вцепившийся в его плечи? Заслуживает ли он нормальную жизнь после всего того, что сделал? Ответ кажется очевидным, и единственное, что ему остаётся, это оставить свои жалкие потуги и тягу к борьбе и покорно принять наказание. В голове сразу же всплывает образ, кажущийся таким далёким, что его очертания размыты по краю. Там он стоит, коленопреклоненный, с ясным взглядом стальных глаз, в которых чётко читается вызов. Двое рослых адептов в белых одеждах держат его по бокам, давая свободный доступ к спине, а рядом грациозно опускается Лань Ванцзи. — Я не покорюсь! — заявляет юноша, просверливая дыру в Старшем Учителе. — Приступайте, — говорит Лань Ванцзи. Силуэт пятнадцатилетнего себя кажется чужим. Несгибаемая воля, вера в собственную правоту, в свой самосозданный мир, твёрдо держащийся на поясе любимый меч наряду с колокольчиком, который уже никогда не будет тих в его руках. Он был полон жизни, перспектив, перед ним маячило светлое будущее, пророчащее становление одним из сильнейших заклинателей, ведь его Золотое Ядро было таким сильным, а безумные идеи, как выяснилось, действенными. Вэй Усянь мог построить лучший мир, но где он сейчас и кто он теперь? Он разрушил самого себя. Да, он не жалеет о том, что уговорил Вэнь Цин пересадить его Золотое Ядро Цзян Чэну, ведь не сделай он этого тогда, как ему жилось бы после этого? Что было бы с Орденом Цзян, если бы его наследник больше не был заклинателем? Но порой пустота в груди кажется всепоглощающей. И ещё эти извечные стенания душ, чьи страдания, боль и злобу он поглощает, чтобы привести в движение трупы. Хочется хоть на мгновение почувствовать ту светлую силу, ту тёплую энергию, струящуюся по меридианам вместо холодного дёгтя. На Тёмном Пути тоже есть много хорошего, но он, как его основатель и последователь в одном лице, как никто другой знает всё плохое. И плохое не для самого заклинателя, а для его окружающих. Когда слёзы уже высохли и впитались в волосы Вэй Усяня, Сюэ Ян решает нарушить его смятение. Он привычно входит в тюремную комнату, отворяя и закрывая дверь без единого звука. На самом деле мальчишке тоже потребовалось много времени, чтобы успокоиться. Видеть этого сильного человека таким подавленным и разбитым оказалось сложно. Вэй Усянь осторожно садится, стараясь держать спину в одном положении и не двигать ею. Он замечает, что в горле почти нет боли, и на пробу прикасается к нему пальцами. — Ты что, лечил меня? — удивлённо интересуется Вэй Усянь. — И сколько я вообще так провалялся? — Сдался ты мне, — раздражённо и одновременно с этим неловко отвечает Сюэ Ян, вопреки своим же словам опуская перед тёмным заклинателем щедрую пиалу куриного бульона. Вэй Усянь благодарно принимает пиалу и начинает медленно есть. Слабость чувствуется особенно сильно, когда он голоден, а пища последний раз была в его желудке, судя по ощущениям, больше недели назад. Не видя причин сдерживать свой внезапный порыв, тёмный заклинатель легко кладёт ладонь Сюэ Яну на голову, благо тот сел с ним довольно близко, и треплет мальчишку по волосам. Глаза юноши расширяются не то от злости, не то от удивления, и он резко отпрыгивает в сторону. — Ты что творишь! — кричит он и даже в темноте помещения Вэй Усянь может видеть, как на лицо мальчишки наползла краска смущения. Вэй Усянь смеётся: — Ну-ну, не будь таким стеснительным! Ты лечил меня, пока я был в беспамятстве, так что это я должен смущаться! — Лучше тебе сегодня спать с открытыми глазами! — угрожает Сюэ Ян, но смех тёмного заклинателя становится веселее от его слов. Мальчишка садится возле стола, подальше от своего потенциального убийцы, и сверлит его недовольным взглядом. Подумать только, как он посмел! Никто, кроме матери Сюэ Яна, не касался его таким образом, а тут воплотился этот бесстыдный Старейшина Илин и позволил себе подобную дерзость. Вэй Усянь, казалось, не замечал направленного на него раздражённого прищура и продолжал спокойно хлебать бульон, морщась из-за того, что от сидения мышцы гудели, как от хорошей тренировки с мадам Юй. Вспомнив о ней, Вэй Усянь снова поник. Ему не стоит забывать себя и принимать чужое добро так просто. Его поступки чудовищны, а жизнь бессмысленна. Что будет дальше? — Почему ты не хочешь обучать меня? — вдруг спросил Сюэ Ян. Он не хотел признавать, но ему уже не очень хотелось разучивать тёмные практики, а вопрос был задан, скорее, чтобы разрядить обстановку. Вэй Усянь застыл, так и не поднеся пиалу к губам. Его лицо скривилось, будто вместо куриного бульона принесли что-то кислое. — Потому что ступив на этот путь, я разрушил всё, что было мне дорого, и не позволю ещё кому-нибудь пострадать, — отвечает Вэй Усянь. — Ты ещё молод, и ты не такой, каким хочешь казаться. Зло в тебе совершенно иное, отличное от того же Цзинь Гуаншаня. Я более чем уверен, что у тебя есть веские причины ненавидеть людей, но не все из них плохие, так же, как не все из них хорошие. С твоим потенциалом лучше идти по широкой светлой дороге, чем спотыкаться и падать на демоническом пути саморазрушения. — Но ведь и на этом твоём «Светлом Пути» полно ублюдков. Ты ведь знаешь это лучше моего, — язвит Сюэ Ян. — Конечно, я знаю. Но использовать оружие для убийства или для защиты — дело каждого. — Тогда почему ты говоришь, что Путь Тьмы плох, если его тоже можно использовать во благо? — Сюэ Ян даже не подозревает, что ковыряет своими словами свежую рану. — Я уже объяснил тебе почему, — злится Вэй Усянь. — Потому что я не использовал его во благо. — Что за чушь! — восклицает Сюэ Ян, заставляя тёмного заклинателя резко вскинуть голову и удивлённо посмотреть в полные негодования глаза. — У тебя нет Золотого Ядра, а значит, сопротивляться давлению тёмных сил ты можешь только благодаря одной силе воли. К тому же я слышал, что твоя печать помутняет разум. Конечно, она тебе его помутнила, когда ты оказался в смертельной опасности, и захватила власть, а тупой муж твоей сестры просто попался под горячую руку. Вэй Усянь слушал эту теорию из уст мальчишки и не мог поверить своим ушам: — Ты что, думаешь, я невиновен? — Да это и дураку понятно, — говорит юноша и скрещивает руки на груди. — Кто-то просто хотел подставить тебя, чтобы отобрать печать и уничтожить Призрачного Генерала. И мы оба даже знаем кто. Цзинь Гуаншань с самого начала мечтал занять пост главенствующего над остальными, а победа над Старейшиной Илин только укрепила его позиции. И если в его руках появится новая Стигийская Тигриная печать, то он полностью выполнит свой план, иначе зачем ему оставлять тебя в живых и заставлять работать над артефактами? Вэй Усянь вздыхает: — Даже если это так, то как мы сможем раскрыть его дурной замысел? Я пленник, а ты мой надсмотрщик. — А мы и не будем,— ухмыляется мальчишка и спешит ответить на вопросительно изогнутую бровь. — Тот страшный дядька с лентой, который приходил за твоей флейтой, всё сделает. — Лань Чжань? Но зачем ему? Помнится, мы были с ним, как лёд и пламень. Он станет искать разгадку, только если его ненависть ко мне действительно крепка. Сюэ Ян покачал головой: — В любом случае, нам остаётся только ждать. Вэй Усянь доел и поставил пиалу рядом с собой. Он не виноват? Как такое может быть? И зачем Лань Чжань вообще всё ещё помнит о нём, когда должен был давно выбросить из головы. Да ещё этот Цзинь Гуаншань… Решив, что не сможет заполучить печать добровольно, он создал целую цепочку событий, чтобы забрать её силой, и не учёл лишь то, что Вэй Усянь не был дураком, чтобы оставлять такой опасный артефакт кому-то на пользование. Он бы мог доверить его только Ордену Гусу Лань, ведь старик Цижэнь скорее сбреет свою бороду, чем станет использовать дьявольское оружие. Так что о том, что печать надёжно спрятана, можно было не переживать. И ещё кое-что… — Зачем ты помогаешь мне? — спрашивает Вэй Усянь, потому что этот вопрос не даёт ему покоя. — Потому что лучше помогать тебе, чем золотому ублюдку, — бросает Сюэ Ян и направляется к выходу. *** Зима в Гусу всегда была несколько холоднее, чем в остальных Орденах. Величественные заснеженные горы, ледяные источники и быстрые кристальные реки делились своей прохладой с укрытыми снегом дорожками и домами, неловко прячущими крыши под белым пухом. Широкое дерево с раскидными ветвями игриво заглядывало в настежь распахнутое окно библиотеки, словно в нём взыграло истинное человеческое любопытство. Редкие порывы морозного ветра качали его ветки, вызывая тихое перешёптывание трущейся древесины и шорох осыпающегося снега. Длинные шторы тоже вступали в игру и вздымались в воздух, стараясь дотянуться до спины заклинателя в белом, но он не обращал на них никакого внимания. Впрочем, те не спешили расстраиваться и, чутко вплетаясь в каждое дуновение, никак не оставляли своих бесплодных попыток. Скрипнула дверь, и Лань Ванцзи наконец оторвал усталый взгляд от очередного старинного трактата, написанного неумелым неразборчивым почерком. Создавалось впечатление, что он был написан не уважаемым мудрым Старейшиной, а младшим учеником. Нефрит мельком посмотрел на три копии сборника «О благочестии», которые были сделаны одним весьма взбалмошным человеком, тоже не видящим смысла в красивых завитках иероглифов, и со вздохом отложил трактат. — Ванцзи, — позвал его старший брат, стараясь обратить на себя хоть немного чужого внимания. — Сюнчжан, — Лань Ванцзи поднялся с насиженного места, чтобы склониться в приветствии. — К чему такие формальности? — с доброй улыбкой спросил Лань Сичэнь. — Хоть я теперь и Глава Клана, ты можешь обращаться ко мне, как прежде. Сичэнь присел напротив, с интересом рассматривая все свитки и рукописи, которые изучал его младший брат. Лань Ванцзи, посчитав их короткую беседу оконченной, вернулся к своему занятию. Уже прошло несколько месяцев с тех пор, как Дева Вэй отдала ему талисман, показывающий состояние тёмного заклинателя, но он не продвинулся ни на шаг в своём исследовании. Все письмена, так или иначе связанные с талисманами, были тщательно прочитаны, а то, что по мнению Второго нефрита могло стать ключом к разгадке — бережно переписано. Однако прочитанной и просмотренной литературы становилось всё больше, как и листков испещрённых аккуратными иероглифами, но ответа до сих пор не было. Этот созданный Вэй Усянем талисман был ничем иным, как очередной загадкой, пусть и не такой громкой, как Тигриная Печать. Тем не менее, сдаваться нефрит не планировал. Изучив основную часть библиотеки, он постепенно перебирался в секцию запрещённых книг, проводя в павильоне целые сутки и иногда забывая про еду или сон. Его параноидальная увлечённость беспокоила Лань Сичэня, который периодически приходил навещать его, будто бы точно зная, что младший брат будет здесь, а не, скажем, в цзинши или ночной охоте. Сичэнь приходил, но никогда не спрашивал, что же послужило причиной такой внезапной одержимости талисманами, только смотрел испытующе, будто думал, что его немногословный младший брат вдруг обретёт способность к речи. Увы, этого не происходило. Но в этот раз Лань Сичэнь был готов сам начать разговор. — Что-то происходит, Ванцзи? — начал он, как можно осторожнее подбирая слова, будто пытаясь не спугнуть добычу. В понимании Второго нефрита ему не было равных, и необъяснимая надежда, написанная у того на лице, была чем-то необычным, несвойственным. Лань Ванцзи едва не дёрнулся от вопроса. Он насовсем отложил бесполезную рукопись, поднял глаза на старшего брата и сжал руки в кулаки: — Ничего, о чём стоило бы беспокоиться. Сичэнь выжидающе уставился на Ванцзи, точно зная, что он рано или поздно сдастся под тяжестью этого взгляда. В золотых глазах напротив надежда сменилась тревогой и нерешительностью. Брови Первого нефрита почти поползли вверх. Было ли в этом мире хоть что-то, что могло заставить его брата так нервничать? — Я был на горе Луаньцзан, — говорит наконец Лань Ванцзи. — Даже под защитой барьера этим людям там не место. Уголки губ Лань Сичэня неуклонно ползут вверх. — Ты беспокоишься о них? — вопрос был задан скорее из вежливости, чем из большой нужды. Те люди стали дороги Лань Ванцзи и он даже не пытался это скрыть. — Мгм. — Это как-то связано с тем ребёнком, которого ты неожиданно решил усыновить? — Лань Ванцзи бросил на брата испепеляющий взгляд, точно самка, защищающая своего детёныша, и Сичэнь едва смог подавить желание рассмеяться. Ванцзи иногда был таким смешным. В конце концов, Лань Сичэнь весело вздохнул и продолжил серьёзным голосом: — Я постараюсь сделать всё, что в моих силах, но если дядя и Старейшины узнают — жди беды. — Я понимаю, — кивает Второй нефрит и немного расслабляется. Он думал, что разговор будет более… Сложным. — Но это ведь не всё, верно? — после этих слов Лань Ванцзи убеждается, что Сичэнь самый худший брат на всём белом свете. Что он сделает, если узнает, что Вэй Ин на самом деле жив? Он же тоже тогда не оспорил решение Главы Цзинь, несмотря на его вопиющую несправедливость. Лань Ванцзи никогда не страдал трусостью, может, только в присутствии Вэй Усяня, но сейчас он с трудом собирается с силами и достаёт из широкого рукава талисман, в пасмурном свете дня переливающийся тёплым золотым светом. На прошлой неделе он почти потух и Второй нефрит всю ночь не мог сомкнуть глаз от волнения, разрывающего его почти надвое. В нелогичном порыве хотелось встать на меч и ринуться искать тёмного заклинателя вслепую, но к утру всё вернулось в относительную норму, хотя сердце бешено колотилось до сих пор. — Этот талисман связан с душой Вэй Усяня. Его свечение говорит о состоянии тела и оно бы потухло, если бы он был мёртв, — сухо произносит Второй нефрит и пристально следит за реакцией брата. — Это значит, что молодой господин Вэй — жив? — уточняет Лань Сичэнь, и Ванцзи кивает. Брови Первого нефрита сходятся на переносице. — Казнь была показательной, а Цзинь Цзысюнь исчез сразу же после. Я думаю, что кто-то намеренно подставил Вэй Ина и теперь использует его в своих целях. Лань Сичэнь запечатывает вход в библиотеку заклинанием и создаёт барьер тишины. Библиотека весьма укромное и тихое место, но у стен везде есть уши, даже в их Ордене. — Ты думаешь, что это спланировал Цзинь Гуаншань? — Мгм. — Ванцзи, ты должен понимать, что такое заявление очень смелое. Тем более у нас нет доказательств, — Сичэнь видит, как в золотых глазах брата вспыхивает ярость при упоминании Главы Цзинь. — Этот талисман. Я ищу способ изменить его так, чтобы он показывал местонахождение. — Сродни компасу зла? — спрашивает Сичэнь, даже не догадываясь, какую подсказку дал Лань Ванцзи. Компас зла появился в заклинательском мире практически сразу после вести о смерти Старейшины Илин. Он брал за основу пять элементов и безошибочно, хоть и с мелкими огрехами, определял местонахождение тёмных тварей вне зависимости от силы и скопления. Такое изобретение всего за пару месяцев значительно уменьшило количество несчастных случаев и смертей на ночной охоте. Старшие ученики Гусу теперь могли отправляться в поселения по поручению практически без сопровождения старших. Лань Ванцзи пытался сделать указатель из самого талисмана, что изначально было в корне неправильной позицией. Но если связать ту силу, что питает талисман с компасом зла, то он непременно будет указывать на её источник. Второй нефрит резковато поднялся и направился к выходу из библиотеки, но был остановлен Лань Сичэнем. — Куда ты направляешься? — Мне нужен компас, — незамедлительно ответил Ванцзи, на что его старший брат только уклончиво покачал головой. — Уже поздно, Ванцзи. Иди к сыну, а компас я передам тебе утром, — на лице Второго нефрита отразилось сомнение, но он согласился и нехотя покинул библиотеку. Сперва Лань Ванцзи решил наведаться на кухню и взять А-Юаню к позднему ужину немного сладкой каши и стакан молока. Ребёнок был активным и весёлым, но очень худым, поэтому нефрит тайком кормил его на один раз больше положенного. А ещё он просил готовить не ту еду, что дают младшим ученикам, ведь А-Юань бы не получил достаточно калорий, съев миску риса с пресным салатом. Иногда даже ходил в Цайи за сладостями и сахарными фруктами, но в меру, пытаясь не сильно его баловать. В Цайи он также покупал вино, чтобы потом спрятать его в тайник под полом и предложить Вэй Ину, когда тот вернётся, но об этом его секрете знал только он сам. Воспитывать ребёнка было трудно. Хоть А-Юань и не был капризным и непослушным, он потерял Вэй Ина и оказался оторван от родной семьи, так что постоянно нуждался в заботе. Заботу Лань Ванцзи мог дать легко, но вот показать свои чувства с окаменевшими лицевыми мышцами — нет. Он корил себя за то, что не был таким открытым, как его старший брат. Перехватывая поднос поудобнее одной рукой, нефрит заходит в цзинши. Оставлять мальчика здесь тоже было одним из многочисленных нарушений правил, но сразу же отправить его жить самостоятельно в комнаты младших учеников казалось преступлением. А-Юань, несмотря на поздний час, сидел за столом и выводил иероглифы, высунув кончик языка от старательности. Сердце Лань Ванцзи наполнилось теплом. Несмотря на то, что родство не связывало ребёнка с тёмным заклинателем, они были чрезвычайно схожи друг с другом. Неумолимая жажда веселья, неуёмная энергия, упёртость и добро, ясно искрящееся на самой поверхности светлых глаз — Лань Ванцзи смотрел на А-Юаня и мысленно обещал себе ни за что не дать его улыбке погаснуть. Ухаживать за ребёнком было тяжело, это правда, но когда ребёнок наполняет твою душу приятным покалыванием, улыбается тебе такой же улыбкой, которая почти не сходила с лица любви всей твоей жизни, вдруг замечаешь, что в этом нет ничего такого. А-Юань с ним не так много времени, как был с Вэй Ином, но Второй нефрит с уверенностью может сказать, что теперь это и его сын тоже. И он ни за что от него не откажется. — А-Юань, — зовёт Лань Ванцзи. Мальчик поднимает сонное лицо и вся его усталость вмиг испаряется. Он выпрыгивает из-за стола и уже хочет броситься к вошедшему, но вспоминает, как его отчитывал за неподобающее поведение один из учителей, поэтому сдерживается. Лань Ванцзи ставит поднос рядом с полностью исписанными листками и кладёт ладонь ребёнку на голову в успокаивающем жесте. Он был в бешенстве, когда увидел, как Старейшина отчитывает А-Юаня за то, что тот побежал ему навстречу, потому что никто не смеет ругать его сына. Их сына. — А-Юань, посмотри на меня, — мальчик тут же поднимает свои искрящиеся жизненным светом глаза. — В нашем доме нет правил. Ты можешь делать всё, что захочешь, и никто тебя за это не отругает, хорошо? Мальчик активно кивает и расплывается в широкой улыбке, поспешно обнимая Лань Ванцзи. — Посмотри на моё домашнее задание, — просит А-Юань и тянет мужчину за собой. — Мгм, но сначала нужно поесть. Когда с ужином было покончено, Лань Ванцзи садится проверять домашние работы. Пусть А-Юань и не родной сын Второго нефрита, но никто не решился даже слова вставить о том, что ему следует носить лобную ленту без облаков и посещать несколько другие занятия. Таким образом, мальчик теперь ходит на учёбу вместе с остальными младшими учениками и обучается заклинательству. Причём, весьма неплохо. На Лань Ванцзи смотрит лист аккуратно написанных иероглифов. Да, они не все прямые и толщина линий кое-где отличается, но в целом очень даже неплохо. — Ты молодец, — говорит нефрит и ребёнок загорается ещё сильнее от похвалы. — Правда? Цзинъи сказал, что если я буду стараться, то Сянь-гэгэ обязательно вернётся! Лань Цзинъи стал другом А-Юаня в первый же день, и теперь они проводили друг с другом почти всё свободное время и Цзинъи часто приходил играть в цзинши. Дом после этих двоих превращался в настоящий хаос, будто попал под маленький ураган, но Ванцзи не говорил ни слова против, понимая, что они просто дети и в будущем научатся порядку. Что-то неприятно сворачивается в груди Лань Ванцзи. Он тоже верит, что Вэй Ин вернётся, что он сможет спасти его, но захочет ли тот остаться? Не с ним, а хотя бы с А-Юанем? Нефрит старательно не обращает внимания на боль в сердце, продолжая расслабленно слушать болтовню А-Юаня.