Охвачен пламенем, но всё ещё живой

— Что-то не так, — чётко произносит Вэй Цин, в упор глядя на Второго нефрита. Плечи Лань Ванцзи напрягаются, а взгляд вмиг становится острым, как разбитый кувшин. Он послушно оставляет А-Юаня поиграть с бабушкой и следует за целительницей в сторону её дома, оборудованного под лечебницу. Вэй Цюнлинь так же молча плетётся следом и вид у него такой потерянный, будто случилось нечто необратимое. Личный дом Вэй Цин находился подальше от всех остальных и скрывался в тени деревьев, обозначивая своё местонахождение только в ночи, когда из окон горит свет множества свечей. Днём же его было не разглядеть, особенно если не знаешь, куда идти. Лань Ванцзи ещё ни разу не был в этой части деревни, чутко подмечая обособленную уютность: высокая трава редела на подходе к протоптанному порогу, чуть левее крыльца стоял широкий круглый стол и несколько стульев, правее расправляла свои плечи скамья, судя по грубому спилу ножек способная выдержать даже буйство свирепого духа. Убранство внутри выглядело более обжитым, хоть обычное место для сна и досуга напоминало с большой натяжкой. Всюду были расставлены громоздкие шкафы с травами и микстурами, в углу возле окна находился широкий стол с несколькими стопками бумаг, а под самим окном растянулась кровать или, вернее, операционный стол. Как выглядели остальные комнаты, Лань Ванцзи не знает. Целительница входит последней и запирает дверь. Второй нефрит смотрит на неё испытующим взглядом. — Ждёте моих объяснений такой поспешности, Ханьгуан-цзюнь? — спрашивает она, и Лань Ванцзи кивает. — Покажите мне талисман. Второй нефрит достаёт из рукава свою единственную надежду и неверяще задерживает дыхание: листок, так плотно связанный с душой тёмного заклинателя, излучает только слабое-слабое мерцание, будто пульсирующее в такт далёкому слабому сердцу. У Лань Ванцзи не было времени проверять талисман ранее, потому что подготовка к Совету Кланов требовала его непосредственного участия, как и Лань Цижэнь, возложивший на себя роль строгого воспитателя, денно и нощно ругающий своего младшего племянника за то, что тот отказался присутствовать на таком важном событии. — Ты знаешь, какую роль играет данное мероприятие? — не унимался Старший Учитель. — На повестке дня стоит вопрос о множестве восставшей нечисти, скапливающейся во владениях Ланьлин Цзинь, сам Цзинь Гуаншань попросил кланы заклинателей собраться для решения этой проблемы, и что я слышу? Что ты отказываешься ехать? Так ли я тебя воспитывал, Лань Ванцзи? Учил отказывать в помощи нуждающимся? Лань Ванцзи молча принимал всё, что ему давали, и только руки в кулаки сжимал при упоминании Цзинь Гуаншаня. Не было, как он считал, в этом мире человека, который заставил бы его сердце колотиться от ненависти, но Глава Цзинь сделал неприятный подарок, отобрав у него Вэй Ина. И слова дяди о помощи нуждающимся только подогревали котёл его бурлящего негодования, потому что такой человек не заслуживал помощи. Он заслуживал быть разорванным на части тысячей лютых мертвецов. Единственное, что удерживало его от скандала, это выдержка, вбитая ему в голову многолетними правилами и тренировками, и мысль, что мертвецы стекаются в Ланьлин не по доброте бездушной, а потому что чувствуют там своего повелителя. От этой мысли в груди становилось теплее. — Дядя, это я попросил Ванцзи остаться, — вмешивается Лань Сичэнь с натянутой добродушной улыбкой. Одного взгляда на младшего брата ему было достаточно, чтобы хотеть отдать приказ в срочном порядке эвакуировать все Облачные Глубины и молиться, чтобы от них хоть камни остались. — Пока большинство Старейшин и мы с тобой будем на Совете, Гусу останется почти без защиты. Дни войны давно прошли, но это не значит, что нужно становиться беспечными. — Вы уже обсуждали это? — успокаивается Лань Цижэнь, задумчиво поглаживая бородку. — Конечно, — уверяет Сичэнь, чувствуя себя главным лекарем в павильоне для душевнобольных. — Хорошо, — сдаётся наконец Старший Учитель и удаляется восвояси. Не то чтобы Лань Ванцзи был непривычен к длиннющим причитаниям своего родственника, всегда находившим к чему придраться, даже если человек является оплотом праведности и благодетели, но эта беготня с утра до вечера выматывала так, что хватало сил лишь нетвёрдой походкой пойти в цзинши, уложить сына спать, наскоро ополоснуться и самому завалиться в постель, сразу же проваливаясь в сон. — Я так и знала, — говорит Вэй Цин и закусывает губу. Она видит напряжение, растущее в образе Второго нефрита, и тяжело опускается на единственный стул, приставленный к полке с обезболивающим. — А-Нин сказал мне, что у него болят руки. Лань Ванцзи переводит невидящий взгляд на Вэй Нина, с тревогой прижимающего к груди правую руку. Нефрит помнит ещё с того разговора вблизи Луаньцзан, что Призрачный Генерал связан со своим создателем и может чувствовать его на расстоянии, если с тем происходит нечто очень яркое. Но за те полгода, что Вэй Усянь в плену, Цюнлинь ни разу не ощущал даже отголоска страха или боли. Лань Ванцзи вдруг понимает, какие Вэй Ин испытывает ужасные муки, раз его боль распространяется. Лицо само собой вздрагивает невралгией и желваки напрягаются, должно быть, он выглядит достаточно устрашающе, раз Вэй Нин спешит стать поближе к сестре. — Лань Ванцзи, успокойтесь, — говорит Вэй Цин и её голос твёрд. — Сколько осталось до Совета Кланов? — Один день. — Один день... — задумчиво повторяет целительница. — Ханьгуан-цзюнь, прошу вас не делать глупостей. Вэй Усянь хоть и дурак, но он уже неоднократно возвращался живым оттуда, откуда нет пути назад. Всё, что нам остаётся, это верить в его высокий болевой порог и несгибаемую волю. Видно, что Второго нефрита нисколько не убедили её слова, поэтому она продолжает: — Он так хотел защитить нас с А-Нином, что вытащил мою обездвиживающую иглу щупальцем тьмы, сделав его на некоторое время материальным. Он создал талисман, способный показывать его состояние, чтобы я о нём не волновалась. Пусть он ушёл, оставив нас в относительной безопасности, пока есть люди, которых Вэй Усянь поклялся защищать, он выживет и будет выживать несмотря ни на что. Он справится, обязательно справится. Натянутость медленно сходит с Лань Ванцзи, оставляя после себя горькое послевкусие, ещё долго играющее на языке. Он верит в неоспоримую силу Вэй Ина, который показывал себя достойным с самой их первой встречи, когда над головой ночь стелилась шёлковым покрывалом и воздух ласково наполнял лёгкие. Он всегда был сильнее всех, потому что не решал задачу заезженными до дыр ответами, а искал свои собственные тропинки. Не имеет значения, есть ли в нём Золотое Ядро, или же тёмная энергия кокетливо жмётся к пустотам в груди. Он просто был собой, и в то время как все вокруг подчинялись законам Вселенной, уверенно шёл наперекор всем устоявшимся обязательствам. До сих пор идёт, даже когда весь мир ополчился против него. Если бы его собственный клан так поступил с Вэй Усянем, как Цзинь Гуаншань, то Лань Ванцзи не задумываясь бы поднял меч на собратьев. — Я всё подготовлю, — спустя минуту густой тишины говорит целительница. — Самое сильное обезболивающее, заживляющие мази высшего качества, бинты, снадобья от жара и лихорадки, — всё, что может понадобиться, — её глаза полны решимости. — Он столько раз помогал нам всем, и только благодаря ему моя семья всё ещё ходит по этой земле. Остаток дня Лань Ванцзи проводит в Цайи, прячась от зоркого дядюшкиного глаза и заодно радуя А-Юаня. Тревожность ни капли не отпускает, а только плотнее скручивается вокруг горла, и даже ребёнок не служит достаточным отвлечением. До тех пор, пока А-Юань не останавливается около лавки с подвесками и украшениями, по-детски широко разинув рот от удивления. Витрина усеяна различными шпильками, призывно переливающимися в свете солнечных лучей, браслетами всех форм и размеров, но взгляд цепляется вовсе не за них. Лань Ванцзи понимает, куда смотрит его сын, и тоже не может оторвать глаз, забывая даже напомнить мальчику о манерах: подвеска из полупрозрачного нефрита с высеченным на ней замысловатым цветком сделана столь искусно, что захватывает дух, а красноватый туман по краю придаёт ей знакомые черты, от которых сжимается сердце. — Отец, — застенчиво начинает А-Юань, — это похоже на Сянь-гэгэ. Лань Ванцзи не замечает, как достаёт кошелёк под восхищённые вздохи ребёнка и не задумываясь покупает подвеску, которая, даже по его меркам, стоит достаточно дорого. — Держи, — говорит Ванцзи, протягивая покупку сыну. — Подари ему, когда он вернётся. А-Юань хочет взять её, у него даже руки дёргаются от нетерпения, а потом вдруг делает серьёзное лицо и отходит назад, будто решив для себя что-то очень важное. — А-Юань? — Если отец подарит это, то вы быстрее поженитесь, — заявляет мальчик так громко, что привлекает к себе внимание мужчины, сидевшего за прилавком с этими самыми украшениями. Уши Лань Ванцзи начинают теплеть. — Верно-верно, Молодой господин! — смеётся мужчина. — Сердце вашей избранницы непременно растает, уж будьте уверены! Эти товары делает мой старший сын, он раньше был кузнецом и даже мечи заклинательские ковал, а потом встретил ту самую, от которой сердце из груди было готово к Небесам вознестись, и с тех самых пор никогда больше к оружию не притрагивался. А-Юань от слов лавочника загорелся пуще дядюшкиного негодования и такие глаза состроил донельзя смущённому Лань Ванцзи, что тот не придумал ничего лучше, кроме как сбежать. И где только его сын подобного нахватался? Точно от третьей тётушки, которой скоро понадобится отдельный дом для невозможного количества любовных романов. У входа в Облачные Глубины обнаружился прячущийся Лань Сичэнь, потому что каким бы миролюбивым и непробиваемым он ни был, а Лань Цижэнь мог довести своими воплями даже мёртвого. И это при том, что кричать было запрещено. А-Юань нетерпеливо схватил Главу Ордена за рукав, потащил в сторону кроличьей поляны, выбирая при этом извилистые и тенистые тропинки, будто тоже не желая никому показываться на глаза. Лань Ванцзи еле поспевал за ними. — Дядя Сичэнь, смотри! — сказал А-Юань, бесцеремонно усадив Первого нефрита на траву, и полез к отцу в рукав, чтобы достать ту самую подвеску, которая ещё красивее смотрелась в лучах расплавленного закатного солнца. — Если отец подарит это Сянь-гэгэ, то они поженятся! Лань Ванцзи был готов провалиться под землю прямо там, где стоял. Лань Сичэнь внимательно и с неподдельным восхищением осмотрел подвеску, а потом вернул ребёнку, спрятав широкую улыбку в рукаве. Но Ванцзи и по светлым глазам брата видел, что тот над ним смеётся, и если бы не сковывающие его правила — Сичэнь бы хохотал в голос. Почему-то хотелось напомнить старшему брату, что они уже давно не дети, и безнаказанно дразнить его больше не может никто, но все возражения тут же замолкали, перебиваемые задорным голосом Вэй Усяня, нагло пьющим вино на крыше, открыто высмеивающим правила и в лунном свете выглядящим столь умопомрачительно прекрасно... С наступлением вечера всё же пришлось принять немилость разозлённого дяди. До отбоя оставалось не так много времени, но Ванцзи ещё планировал поужинать, подготовиться ко сну должным образом и поговорить с А-Юанем о правилах поведения, в том числе и об его привычке неосознанно давить на больное. Но Лань Цижэнь был неумолим, поймав младшего племянника у входа в дом, и с удвоенным рвением принимаясь объяснять что, почему и как. Ложь Лань Сичэня была убедительной, но никак не избавляла от многочасовых лекций по поводу поведения, и это самую малость бесило. С одной стороны, за которую отвечала логика и абсолютное послушание, Лань Ванцзи понимал, что дядя всего лишь хочет, чтобы в их отсутствие в Облачных Глубинах всё подчинялось законам: чтобы ученики получали знания и наказания за непослушание, чтобы трапезы проходили вовремя, чтобы никто не шумел, не бегал и прочее, прочее, прочее. К тому же почтенный Лань Цижэнь всегда волновался перед Советом, ведь там будет множество других кланов заклинателей, и терять перед ними репутацию безупречности не хотелось. Однако с другой, человеческой стороны, Лань Ванцзи искренне желал преодолеть свой ментальный барьер и послать дядю далеко и надолго, куда обычно посылают чересчур надоедливых людей. — Время сна, — чётко проговорил Лань Ванцзи и скрылся в дверях. Цижэнь от такой наглости даже рот раскрыл, мысленно оставив пометку поговорить с младшим племянником завтра. Так бесцеремонно прерывать старшего! Это точно дурное влияние сынка Цансэ, будь он неладен, даже с того света умудряется портить людей! Поступок Второго нефрита действительно был не самым вежливым, но и не нарушал правил, поэтому он со спокойной душой приступил к выполнению вечерней рутины. Уже далеко после отбоя, лёжа в своей постели, Лань Ванцзи трепетно поглаживал пальцами нефритовую подвеску и напитывал её своей духовной энергией. Пусть она служит не только украшением, но и амулетом для ясности сознания и баланса с тёмной энергией. Новым Ядром для Вэй Ина она не станет, зато поможет лучше сопротивляться беспощадному давлению тьмы и не терять контроль. Как жаль, что это едва ли не всё, что он может для него сделать. *** Солнце висело высоко в небе и гладило своим осторожным теплом головы жителей Юньмэна; лотосовые пруды пустовали, хмуро переливаясь под весенним светом и раскачивая свои осиротевшие воды. В воздухе витал насыщенный запах пряностей, от которого с непривычки свербило в носу, но какими бы благовониями не пользовались в Ланьлине, именно этот резковатый запах перца, горячих рисовых лепёшек и неутихающих споров — был родным и знакомым с самого детства. Цзян Яньли, ещё сидя в лодке, предалась воспоминаниям, глубоко, жадно вздохнула полной грудью и прикрыла глаза. Казалось, что ещё вчера, возле этих самых прудов А-Сянь и А-Чэн бегали, срывая коробочки отцветших лотосов вместо тренировки с матушкой, а потом прятались от её гнева в тёплой воде. Ах, как мелодично тогда звучал их радостный громкий смех, который звенел и звенел, пробуждая дрожь в самом нутре и наполняя невиданным счастьем, тоже натягивая на лицо улыбку. Это были хорошие дни, мягкие и пушистые, которые хочется хранить не глубоко в сердце, а завернуться в них, как в ханьфу, чтобы все знали, какое солнце на вкус и на звук. Отец с матушкой часто ссорились, особенно перед смертью, но тогда, в сладкой весенней патоке, даже они часто улыбались, забывая о разногласиях и сидя друг с другом так близко, как было положено супругам. Оторвавшись от прошлого недовольным сопением сына, Яньли открывает глаза. Услышит ли она ещё хоть раз этот смех, которым мог смеяться только её глупый А-Сянь? Сменится ли неизменное хмурое выражение А-Чэна на расслабленную беззаботность? Всего несколько лет прошло, а мир рухнул и рассыпался в пыль. Клан Вэнь запустил цепочку неизменных событий, точно нацеленных на её дорогую семью, отобрав отца с матушкой, толкнув Вэй Усяня на путь саморазрушения, Цзян Ваньиня на грубую дорогу ненависти и отрицания, а её саму — на слепоту и отчаяние. Можно ли было повлиять хоть на что-то? Был бы её муж жив, если бы Вэй Ину предоставили сопровождение? Был бы жив сам Вэй Ин? Слёзы сами собой навернулись на глаза, и Яньли даже не подумала их смахнуть. Гибель Цзинь Цзысюаня стала ударом, от которого подгибались ноги, но лицо Вэй Усяня в тот дождливый день, когда он смотрел на неё обнажённым взглядом серых потухших глаз и шептал одно-единственное "прости", болело гораздо сильнее. Её младший брат всегда был бойким и звонким, он находил выход там, где все опускали мечи, и тогда... Видеть в нём безысходность, такую колючую, знать, что он умер не от дисциплинарного кнута, а от груза вины, давившего на него многотонной плитой... — Мы прибыли, госпожа, — тихо говорит женщина средних лет, которую Цзян Яньли выбрала себе в служанки. Она присаживается на корточки, и перед тем, как взять маленького господина на руки, достаёт платок и передаёт Яньли. — Полагаю, только один человек мог стать причиной ваших слёз, и раз уж он был так дорог вашему сердцу, то я уверена, что всем его поступкам есть достойное оправдание. Яньли слабо улыбается ей и высаживается из лодки. В башне Золотого Карпа ей предлагали выбрать себе невероятное количество служанок, но все они были слишком... Ненастоящими. Как куклы. Только мадам Жи Синь была другой. Она всегда держалась ровно и гордо, говорила прямо, без лести и лжи, потому что ценила искренность в словах и поступках. Когда выбор Яньли пал именно на неё, остальные служанки брезгливо покрутили носами и не посчитали лишним упомянуть, что в молодости эта грязная женщина работала в ивовом доме, обслуживая мужчин всеми возможными способами, и выбрать её — означает искупаться в свином помёте. Жи Синь не стала терпеть подобного отзыва, как любая другая на её месте, а велела закрыть девочкам свои рты, ведь в их обязанности не входит перемывание костей и уж тем более вовлечение своих господ в дела служанок. Так она и стала личной служанкой Цзян Яньли. На самом деле, несмотря на прямоту, Жи Синь являлась добрым человеком и любила Яньли и Цзинь Жуланя как родных. Она сама вызывалась сопровождать госпожу всегда и везде, приносила различные вкусности, меняла благовония в курильнице, убиралась в покоях и по вечерам рассказывала занимательные истории. А ещё Жи Синь была очень рада тому, что её госпожа совершенно не заботится о том, кем она была в прошлом, и смотрела только на настоящее, где видела красивую женщину средних лет с большим сердцем. — Вас правда это не беспокоит? — не выдержала она однажды, расчёсывая чужие волосы. — Вы же знаете, кто мой брат? Почему меня это должно беспокоить? Не все слухи правдивы, и даже если так, то мало кто берётся за такую работу из-за хороших обстоятельств. Для этого нужно быть сильной, я бы так не смогла. — Спасибо Вам, госпожа. С тех пор их отношения мало напоминали устоявшуюся систему "господин-и-слуга". Для Яньли Жи Синь стала человеком, который не кривя душой выслушает все переживания, поддержит и поможет советом. Эта женщина была единственной, кто слушал её рассказы о безрассудном младшем брате и не видел в каждой букве подвох или скрытую слабость Великого и Ужасного Старейшины Илин, кто допускал мысли, что не просто так судьба повернулась, подставив его под копьё, что нужно просто верить и жить. — Моя госпожа, я знаю, как болят для вас эти воспоминания, — тихо шептала служанка, покачивая на руках Цзинь Жуланя. — Но люди никогда не умирают до тех пор, пока живут в чьём-то сердце. Ваш брат жив, пока вы несёте в себе его жизнь через боль. И это действительно помогло. Яньли научилась принимать дарованные ей дни с лёгкостью, будто все оковы разом спали с плеч. У неё был дорогой сын, который нуждается во внимании и заботе, был брат, который всё больше душит себя, пытаясь понять что правильно, а что нет. Вокруг ещё остались люди, для которых всегда есть место в самых укромных уголках сердца, а значит, нельзя поддаваться отчаянию. Тем более что Цзян Чэн стал совсем плох после вести о казни. Он и раньше кричал и злился на всё подряд, однако сейчас его гнев деформировался во что-то уродливо-кислое, такое, что потом ещё долго шевелится на языке, как червь. Он становился похожим на Юй Цзыюань в её последние годы, когда она наращивала свою злость в отношении Вэй Усяня с каждым его движением. — Сестра, зачем ты приехала? — спрашивает Цзян Чэн, окончательно выдёргивая Яньли из печальных дум. — Ты ведь совсем зачахнешь тут в одиночестве, — как можно непринуждённее пытается говорить Цзян Яньли, но младший брат всё равно воинственно хмурит брови в ответ на её слова. — Да и тем более скоро Совет Кланов. В Ланьлине станет очень шумно и людно, да и Пристани Лотоса нужен присмотр в твоё отсутствие, так что я... — Пристани Лотоса больше не нужен круглосуточный присмотр! — рявкает Цзян Ваньинь. — И мне тоже не нужен! Я умею не встревать в неприятности и вести себя как положено моему статусу, поэтому твоя помощь здесь ни к чему. Цзян Яньли закусывает губу так сильно, что может прокусить до крови. Она вдруг понимает, что больше не знает этого Цзян Чэна, который стоит перед ней. Она не знает, как пробить его хитиновый кокон, в который он облачился вместо клановых мантий, не знает, как говорить с человеком, который больше не слышит ни одного слова, что ему говорят. Так ли чувствовал себя отец, когда его жена отрезала любые подступы к примирению? — Ах ты маленький засранец! — вдруг зло шипит Жи Синь, и Цзян Чэн таращится на эту женщину, будто на её месте вдруг появился особенно жуткий лютый мертвец. — Так ты рад видеть свою сестру и племянника? — она хватает его за ухо и тянет, что Ваньинь едва сдерживает шипение. — Ты!.. Ты хоть знаешь кто я, полоумная женщина? — Конечно, знаю! Ты маленький засранец, который совсем забылся в своих заботах и оскорбил свою последнюю семью! А ну-ка живо извиняйся перед госпожой! Цзян Яньли удивлённо наблюдает за этой сценой, пока вдруг Жулань не заходится булькающим детским хохотом. Бранящиеся единовременно замирают и расходятся по сторонам. Цзян Чэн не извиняется, но уже более вежливо просит их войти, всю дорогу зло сверкая глазами в сторону служанки. Несколько часов спустя, когда Яньли в компании Жи Синь прогуливается по рынку, она чувствует острое желание поблагодарить женщину, потому что не встрянь она тогда в разговор, Яньли серьёзно думала сесть в лодку и вернуться обратно. — Вы не заслуживаете такого обращения, даже если он — ваш родной брат, — только и сказала служанка, размеренно двигаясь по шумной улице с видом горделивой хозяйки. Цзян Яньли весело хихикнула в рукав и позволила улыбке не сходить с её лица до конца прогулки. *** Утро наступало медленно и тягуче: облака нехотя расступались после ночной неги, свет едва пробирался сквозь пуховые сгустки, сохраняя в человеческом мире предрассветную тьму. Было четыре часа утра. Облачные Глубины и в разгар дня не отличались шумной живостью, но в такой ранний час они были особенно скромными, укрывая все звуки в сатиновом покрывале тишины. Уже сейчас было понятно, что грядущий день не станет ветренным и суровым, ведь деревья молчали, лишь самую малость покачивая своими неугомонными ветвями, а птицы безмолвно наблюдали за их крошечным шевелением и только пыжились в попытке немного согреться. Воздух без солнца казался чужим и холодным, каждый раз при выдохе образовывая облачко пара. Он колюче цеплялся за босые ступни и раскрытые ладони, словно никогда не желал так от чего-то зависеть, и всеми неосязаемыми силами стремился показать, что быть воплощением морозного дыхания тоже весьма неплохо. До звона колокола оставался час, но Лань Ванцзи уже не спал, стоя в одних лишь ночных одеждах на промозглой земле у крыльца. В его душе всегда было мирно и спокойно, он представлялся себе зеркальною гладью пруда, а потом в его жизни появился Вэй Ин. Он расшевелил эту воду, он ворвался в душу как ураган, как долгожданный дождь после бесконечного зноя, иссушившего все поля, и так же быстро исчез, но не вернул привычного покоя. И вот сейчас, Лань Ванцзи не может больше спать, потому что волнение бросает в это эфемерное озеро огромные валуны, поднимая брызги до самых небес, потому что на горизонте занимается новый день, в котором нефрит отвергнет правила и прислушается к своему сердцу. Новый день, в котором он вернёт Вэй Усяня домой. Лань Ванцзи знает, что их план не безупречен, что множество вещей может пойти не так, как предполагалось, но даже если придётся в одиночку воевать с целым кланом — он справится. Ему больше не пятнадцать, где единственной наукой были поучения дяди. Ванцзи пережил смерть матери и отца, множество чужих смертей, он прошёл сквозь войну, сквозь сожаления, и теперь точно знает что правильно. Он знает, что не тёмная энергия навредила Вэй Усяню, а люди, алчные и жадные, боящиеся одного его взгляда, но смелые в злых речах. У Лань Ванцзи есть сила. Она поможет ему исправить ошибки. Нефрит делает долгий вдох, стараясь подавить смятение, и такой же долгий выдох. Смотрит, как корчится облако полупрозрачного белого пара, прежде чем раствориться в прохладе рассвета, и входит в дом. Привычные приготовления даются с трудом, и со стороны, должно быть, кажутся неуклюжими и неловкими, хотя эта рутина была частью Ванцзи из года в год. Мир будто перестал быть понятным, и заклинатель только учится делать свои первые шаги на пути познания. Вот только мир всегда был таким, тот, кто изменился — это он сам. А-Юань ещё спал, когда Лань Ванцзи покинул покои и отправился к главным воротам провожать делегацию соклановцев. Лань Сичэнь улыбнулся ему, но за миролюбивым выражением лица скрывалось такое же беспокойство, которое полночи переворачивало Второму нефриту внутренности. Дядя даже не обернулся, всё ещё раздражённый вечерней выходкой, и яростно встал на меч, побуждая достопочтенных старейшин последовать его примеру. Отлетая всё дальше от земли, взрослые люди становились крохотными белыми точками на фоне алеющего необъятного неба. Лань Ванцзи позволил себе последний взгляд и степенно направился к выходу из Гусу. Излишняя самоуверенность была запрещена, гордыня была запрещена, и как бы ни хотелось верить в возможность справиться в одиночку, любой здравомыслящий человек заранее подготовит пути к отступлению. Дорога плыла перед глазами, обращаясь не то туманом, не то ветвистым колючим маревом, пока вдали не замаячили кучные домики, чьи облизанные золотым светом черепичные крыши светились подобно драгоценному артефакту. — Вы рано, господин Лань, — говорит Вэй Цин усталым голосом. Она выглядит гораздо менее собранной, чем обычно, можно сказать, почти как в первый день после возвращения с Могильных Холмов. Это не так заметно во внешнем виде, это видно в заломах рук, в бегающем неспокойном взгляде и неудобной походке. По всей видимости, мало кто из них хорошо спал этой ночью, преисполненный беспокойства. — Вы готовы? — вместо ненужного ответа интересуется Лань Ванцзи. Вэй Нин вырастает рядом мгновенно, будто взявшийся из-под земли. Второй нефрит видел множество мертвецов, самых разных и бойких, но Призрачный Генерал в своём посмертии воистину превосходит их всех. Из-за сохранившегося сознания или, может, из-за необъяснимого мастерства его создателя, но сейчас именно ему достанется едва ли не самая важная роль. Он должен будет незаметно следовать за Лань Ванцзи и, в случае необходимости, расчищать путь, а ещё, по возможности, проникнуть в сокровищницу клана Ланьлин Цзинь и вернуть все артефакты, изъятые у Вэй Усяня. Ванцзи не оставит им ничего, кроме чувства собственного поражения. Юноша кивает, тут же исчезая в тени деревьев. Пожалуй, стоит признать, что в умении скрывать своё присутствие Вэй Нин стал лучшим. — Тогда в путь, — подытоживает Лань Ванцзи, вынимая Бичэнь из ножен. Рукоять меча знакома и привычно ложится в руку, однако именно в этот разгорающийся день оружие ощущается невероятно лёгким, будто в него тоже вселилось это сладкое чувство свободы. Пусть над землёй воздух холодный и оставшиеся облака ссутулятся неприветливо — это всё больше не имеет значения. Компас к родной душе жжёт кожу сквозь слои одежд. Нужно спешить.