Охвачен пламенем, но всё ещё живой

Солнце зависло точно над головами, обволакивая своим мягким светом беседку и небольшую площадку перед ней, окружённую кружевными тенями деревьев. А-Юань, крепко ухватившись за ученический деревянный меч, на практике показывал Вэй Усяню, чему научился за время его отсутствия. Движения были медленными и по-детски неуклюжими, но даже так тёмный заклинатель отметил, что этот ребёнок в будущем вырастет замечательным юношей и прекрасным фехтовальщиком, у него однозначно талант. — Всё, всё! Ты победил, А-Юань! — воскликнул Вэй Усянь и с хохотом улёгся спиной прямо на землю. Он не поддавался, просто ослабшие руки нещадно дрожали даже от такой мелкой нагрузки и боль уже медленно расползалась от локтей к пальцам. Деревянный меч был слегка отброшен в сторону, тут же подобранный заботливым А-Юанем, который с беспокойством поглядывал то на тёмного заклинателя, то на Лань Ванцзи, с тенью улыбки наблюдающим из беседки. — Что такое, редиска? Ты так вырос! Стал таким сильным! Вэй Усянь поднялся и сгрёб мальчика в слабые объятия, не переставая звонко его нахваливать и смеяться. А-Юань весь раскраснелся от похвалы, победив своё беспокойство, выпутался из объятий и побежал тренироваться один, чтобы стать ещё сильнее и чтобы Сянь-гэгэ им гордился. — Он замечательный, — сказал Вэй Усянь, присоединившись к Лань Ванцзи в беседке. Мужчины некоторое время наблюдали, как А-Юань ритмично повторяет махи мечом. — Знаешь, Лань Чжань, я никогда тебе этого не говорил и, признаться честно, будучи запертым в подземельях очень жалел, что так и не успел сказать, — тёмный заклинатель поворачивает голову, встречаясь с золотыми глазами нефрита, и продолжает, — спасибо. Ты так много сделал для меня и моих людей: ты дал им новый хороший дом, который мне дать было не по силам; ты подарил А-Юаню шанс на счастливую спокойную жизнь, где никто не будет гнаться за ним лишь из-за фамилии, и я с восторгом смотрю на то, каким он становится с тобой; ты не единожды спасал меня в бою и снова спас, подарив мне жизнь, о которой я больше не смел даже мечтать. Спасибо. От всего сердца тебе, спасибо. Пусть я и плохо осознавал происходящее вокруг, но ты никогда не отворачивался от меня, какие бы чудовищные поступки я ни совершал. Ты был моим голосом разума, и мне жаль, что я так плохо тебя слушал. Прости за это, я был дураком. Рот Лань Ванцзи приоткрывается, словно в преддверии предложения, но из него не выходит и звука, поэтому Вэй Усянь решает подытожить свои слова: — Я искренне рад, что встретил тебя, Лань Чжань. Я совершил множество ошибок, но если они все привели меня к тебе, то я готов совершить их снова. Внезапно Вэй Усянь осознаёт, что только что сказал, и спелый румянец так резко разливается по его коже, что он, не в силах справиться с самим собой, малодушно сбегает, оставляя ошарашенного Лань Ванцзи сидеть неподвижной скульптурой. Это чертовски сильно было похоже на признание, и тёмный заклинатель очень надеется, что его поглотит зелень дерева, сделав своей бессмысленной частью, потому что ещё раз показаться на глаза Второму нефриту будет для него подобно смерти. Как же неловко! Ну почему он не может контролировать себя и не нести чепухи? Лань Ванцзи же невидящим взглядом смотрел в сторону чащи, в которой скрылся тёмный заклинатель, и не верил своим ушам. А-Юань, вновь встревоженный тем, что Вэй Усянь резко переменился, подбежал к отцу, беспокойно заглядывая в лицо, но его лишь мягко погладили по голове. Похоже, эти взрослые дела слишком сложные для него, потому что он не понимает, почему на лице его отца появилась крохотная улыбка. *** Сколько Вэй Усянь провёл времени, бесцельно блуждая по зелени леса, знают, наверное, только боги. Его сердце заходилось бешеным стуком, а руки сжимались в кулаки и постоянно тянулись к груди, чтобы успокоить беснующийся орган. Он бездумно глядел на молодую листву, покачивающуюся под дуновением ветерка, и пытался высмотреть в ней все ответы. Как же он оплошал! В последние годы происходило достаточно много событий, которые заставляли его волноваться до холодного пота, но в этот раз он сам загнал себя в угол своим болтливым ртом. Хотелось вернуться, обернуть всё глупостью, как он привык делать, сбежать от самого себя, однако это было крайне несправедливо по отношению к Лань Ванцзи. Как он может контролировать текущую и своевольную тёмную энергию, если не в состоянии контролировать самого себя? Вэй Усянь с воем схватился за голову и с трудом подавил в себе желание с силой удариться об ствол дерева. Желательно несколько раз. Но вариант убиться обо что-нибудь не принесёт желаемого упокоения, наоборот, Вэй Цин, скорее, воскресит его труп и будет бесконечно над ним издеваться, если он так поступит, поэтому остаётся только одно — напиться. Не раздумывая более ни секунды, мужчина поворачивает в сторону Цайи. Прытко добравшись до ближайшей винной лавки, Вэй Усянь замер: то тут, то там в толпе людей, блуждающих по рыночным улочкам, виднелись золотые одеяния адептов Ордена Ланьлин Цзинь. Мужчина повернулся к лавочнику и непринуждённо спросил: — Господин торговец, не подскажете, отчего тут бродят заклинатели из Ланьлина? Это ведь земли великого Ордена Гусу Лань. Торговец, будто бы ожидая этого вопроса, принялся с энтузиазмом вещать: — Да откуда мне знать, молодой господин? Они уже третий день бродят тут и в окрестностях, словно выискивая кого-то, и, что странно, всегда ходят по одному или по двое! А ещё, как видят заклинателей из Гусу, то сразу же спешат уйти, до чего ненормальное поведение! — А ведь действительно, небось весь народ распугали? — Истина, господин! От них все покупатели шарахаются, как от прокажённых, — немного погодя, торговец чуть тише добавляет. — Я слышал, что они ищут Старейшину Илин, но ведь тот был казнён и дух его не откликнулся. Если бы Вэй Усянь сейчас пил, он непременно бы подавился, однако в ответ на слова мужчины он лишь криво улыбнулся и протянул чуть больше денег, чем стоило три кувшина вина. — Молодой господин, постойте! — воскликнул лавочник, перегнувшись через прилавок. — Вы дали больше! — Это вам за беседу! — весёлым голосом ответил Вэй Усянь и отсалютовал ему кувшином с вином. Идти в поселение хотелось в последнюю очередь, даже не потому, что между ним и Лань Чжанем, который наверняка всё ещё там, произошла неловкость, а потому что… Ему хотелось побыть одному. Такое иногда накатывало неизвестно откуда, просто появлялось стойким блоком в его мозгу — куда более стойким, чем кажется. Может ли это быть последствием одиночества, в которое он загнал сам себя? Возможно. Он не боится людей, но привычка сторониться каждого как-то сама собой сформировалась, ведь… Это так просто. Пристань Лотоса пала, потом Могильные Холмы, война, потом снова Луаньцзан… Не то чтобы он не приложил руку к этой привычке, просто иногда от этого становилось больно. Такая глупость, не правда ли? Но сейчас ему хорошо. Он скрыт от чужих глаз плотной стеной молодой зелени, кронами деревьев, склонившихся к земле. В руках покоится пустой кувшин вина, кажется, это уже второй, и Вэй Усянь не может вспомнить, как выпил первый. Вопреки ожиданиям, тело от алкоголя не лёгкое, боль и печаль не уходят на задний план, а наоборот, наваливаются, делаясь лишь тяжелее под давлением атмосферы. Серые глаза всматриваются в дно глиняного сосуда, проверяя его на наличие вина, но сколько бы не смотрели — там пусто. Вэй Усянь тяжело вздыхает, отставляя его подальше, и поджимает ноги к груди, обнимая их руками. Это всё равно хорошо. Лучше, чем можно представить. Всё затихает так быстро, что чуть захмелевший тёмный заклинатель даже не сразу замечает перемены. Лес становится беспокойным, той приятной тянущей тишины больше нет вокруг, теперь она острая, как лезвие меча. Вэй Усянь поднимается на ноги, зубами откупоривая последний кувшин вина, и продолжает непринуждённо двигаться дальше в лес, словно ничего не заметив. Ещё в Цайи он поймал на себе скорый взгляд одного из Цзиней, тот пусть и не задержался надолго, всё же выделил его из толпы, а вместе с одним — его заметили ещё несколько. Конечно, не так часто можно встретить молодого человека с абсолютно белыми волосами. Нужно было взять с собой шляпу или талисман-обманку. И из-за своей эмоциональной непредусмотрительности теперь он стал жертвой преследования. Вэй Усянь присвистнул, оповещая Вэй Нина, допил вино и отбросил кувшин в сторону. Ситуация развивалась крайне неприятная. Даже с Золотым Ядром его тело всё ещё было истощённым и слабым, Тёмной энергии здесь было крайне мало, чтобы призвать нечисть или сбить с толку преследователей, при нём не было ни меча, ни флейты, он был открыт и совершенно безоружен. Как ни глянь, а справиться сразу с несколькими ему сейчас было непосильно. Внезапно Вэй Усянь замер, почувствовав опасный холодок — в непосредственной близости от груди просвистела стрела, нацеленная точно в сердце, совсем как тогда, на тропе Цюнци. Схожесть нынешней ситуации и воспоминания из не такого далёкого прошлого наряду с бурлением алкоголя в крови что-то задела в душе тёмного заклинателя и он резко развернулся обратно к преследующим его Цзиням. Все страхи, которые гнали мужчину прочь, вдруг отступили, слабость в теле, ощущающаяся так явственно, больше не беспокоила. Следующую стрелу он отбил непринуждённым движением руки, будто тренировал этот навык сотни лет и даже с закрытыми глазами мог повторить движение, и сделал резкий рывок в горе-лучника, как обезумевший зверь. Секунда — и хрупкая шея сломалась под его пальцами. Остальные преследователи, завидев такую непредвиденную перемену, где из охотников они сами стали добычей, на мгновение замерли, чтобы обдумать дальнейшие действия. Но именно этой заминки и ждал Вэй Усянь: он с грацией хищника и с уверенной непоколебимостью императора прошёл мимо них, единым слитным потоком лишая всех чувств, а затем обернулся, брезгливо глядя на распростёртые на земле тела. — М-молодой господин, — послышалось из-за дерева, и Вэй Усянь повернул корпус на звук. Вэй Нин, выглядевший странно-шокированным, полностью вышел из своего укрытия и поклонился. Тёмный заклинатель видел, куда направлен взгляд мертвеца, и пусть не считал, что должен перед ним оправдываться, всё равно произнёс: — Что такое? Хочешь сказать, я поступил неправильно? — произнёс и не узнал своего голоса: в нём была сталь, едкая и прочная, такая, какой не было даже в разговорах с Цзинь Гуаншанем. Вэй Нин сжался, словно испугавшись: — Нет, молодой господин, н-но мне кажется, что это было у-же слишком… — Слишком? — со злостью переспросил Вэй Усянь. — Неужели мне не стоило так с ними поступать? Нужно было просто позволить им пронзить меня стрелами насмерть? — Н-нет… — Тогда что? Что ты хочешь этим сказать? Что я поступил жестоко? Но я ведь не божественный Небожитель, я — простой человек, и ответил им тем же. Неужели мне нельзя злиться? Нельзя ненавидеть и убивать в ответ?! Последнюю фразу он сказал почти крича, развернулся в совершенно противоположную от Облачных Глубин сторону и зашагал прочь. Вэй Нин не последовал за ним, понуро оставшись стоять на месте, но, наверное, оно было и к лучшему. А чего ещё ему следовало ожидать? Мертвец ведь ему не домашнее животное, так что волен делать что хочет. К тому времени, когда Вэй Усянь резковатой походкой добрёл до какого-то уединённого горного ручья, на лес уже успели опуститься сумерки. Его одежды были достаточно тонкими, чтобы подпустить к коже вечерний холод, но тёмный заклинатель едва ли мог его почувствовать. Он обессиленно упал на колени у берега и уставился на своё искаженное в непривычной гримасе ненависти лицо. Кого он пытался обмануть! Ничего с ним не было в порядке, и, наверное, уже никогда и не могло быть. Дело даже не в Золотом Ядре или влиянии Тёмной энергии, дело было в нём самом. Он клялся себе, убеждал себя, что ничто не способно сломить его волю, однако выдержать столько боли и остаться прежним — задача сродни невыполнимой. Пересадка Золотого Ядра — дни и ночи агонии; падение с Луаньцзан — бесконечная всепоглощающая боль от сломанного тела, которое больше не ощущалось своим собственным, и едкие пересуды голосов обиженных духов, что вели борьбу за право сожрать его целиком; потом война, жизнь в месте, которое отпечаталось на душе клеймом ужаса, одиночество, наказание, плен. А ещё боль, боль, боль, боль… Он, как мог, хоронил вспышки ярости глубоко внутри, подавлял растущее с каждым днём желание убивать, из последних сил держался, чтобы не снести до основания весь Ланьлин, ведь сдерживающие его тело кандалы никогда не могли быть достойной мерой предосторожности. Он никогда не желал становиться чудовищем, но метаморфозы оказались необратимыми. И, вроде бы, всё уже стало стабильно: у его людей есть кров, Цзян Яньли и её сын в безопасности, Лань Ванцзи усыновил А-Юаня… И он сам больше не подвергается пыткам день изо дня. Так чего же ещё не хватает? Почему тьма стала сильней его? Вэй Усянь с яростью бьёт раскрытой ладонью по своему отражению в реке и видит, как вода темнеет под пальцами из-за крови, сочащейся из разодранной кожи. Плевать на Цзинь Гуаншаня — он больше не сможет ничего сделать, Лань Ванцзи и Лань Сичэнь обязательно что-нибудь придумают, чтобы вывести на чистую воду этого ублюдка, Сюэ Ян тоже не пропадёт. Вэй Усяню нужно уйти, пока всё не стало слишком сложным. — Вэй Ин, — вдруг раздался тихий глубокий голос, выдёргивая Вэй Усяня из его мыслей. Забыв об обстановке вокруг и о собственной беспомощности, тёмный заклинатель упёрся взглядом в лицо тихо подошедшего Лань Ванцзи. Оно выглядело таким же непроницаемым, как и всегда, однако, будто бы на мгновение, в его глазах отразилось облегчение вперемешку с чем-то, что не удалось распознать. Хотя, может, и облегчение Вэй Усяню почудилось. — Лань Чжань, — вполголоса сказал Вэй Усянь, будто бы пытаясь зацепиться сознанием за это имя и прийти, наконец, в себя. В голове вдруг вспышками пронеслись события минувшего дня, так быстро сменяя одно за другим, что сделалось ещё больнее. На мгновение показалось, что ничего из этого не было, что Цзини не гнались за ним по лесу с одной-единственной целью, что неприятная пульсация в руке — тоже всего лишь марево не до конца рассеявшегося утреннего сна. Нефрит приблизился белой тенью и, опустившись рядом с Вэй Усянем на колени, бережно достал его ноющую руку из ледяной воды. Он с предельной осторожностью обвёл пальцами царапины на ладони, наполняя их духовной силой и согревая. И тёмный заклинатель почему-то не смог оторвать взгляд от этих тёплых пальцев, огрубевших на самых кончиках из-за игры на гуцине. Всё зло, что вскипело в нём за мгновение и едва не поглотило пожаром весь лес, мигом затихло и, кажется, заурчало. Может быть, для завершения картины ему не хватает одного человека? Лишь одного. Правда, этого будет достаточно. — Лань Чжань, — с выдохом повторил Вэй Усянь и губы сами собой растянулись в вымученной, но искренней улыбке. — Вэй Нин рассказал тебе? Лань Ванцзи промолчал, только чуть сильнее сжал чужую ладонь в своей. — Ты тоже считаешь, что я схожу с ума? Я ведь… Мог убежать, правда мог, я столько лет убегал от мадам Юй, потом от тебя, от войны, да от чего угодно, что уже овладел этим навыком в совершенстве. Но я не стал, вместо этого свернув бедолаге шею, — тёмный заклинатель опустил голову ещё ниже, убирая глаза от их сцепленных рук и глядя на обиженную воду в ручье. — Мне и самому кажется, что я схожу с ума. Я могу дурачиться, но постоянно ловлю себя на мысли, что делаю это неискренне, я в безопасности, не считая сегодняшний случай, но всё равно постоянно жду подвоха, будто это очередной кошмар и в следующее мгновение мои руки бесконтрольно потянутся уже к твоей шее, — под конец голос Вэй Усяня совсем затих и мужчина плотно сжал челюсти. — Вэй Ин — это Вэй Ин, — сказал Лань Ванцзи, словно это было самой очевидной вещью в мире, и заключил Вэй Усяня в объятия. Сильные надёжные руки сомкнулись на сгорбленной спине, и тёмный заклинатель осознал, что дрожит. Он сильнее вжался в ворот белоснежного одеяния, от которого веяло ни с чем не сравнимым теплом, возвращая объятие. Вот что было по-настоящему хорошо: чувство надёжности, защищённости, твёрдость рук, поглаживающих его напряжённые мышцы, запах сандала, окутывающий сильнее, чем вечерний холод. Вэй Усяню до безумия нравился этот Лань Ванцзи: чуткий и мягкий, тактильный, обращающийся с ним так по-особенному, несмотря на годы ссор, кажущихся бесконечными и нестерпимыми. Однако оторваться от такого нефрита было… Тяжело. Пользоваться его добротой казалось невыносимым. И поэтому, как бы восхитительно ни было сидеть вот так и наслаждаться теплом другого человека, Вэй Усянь всё же отстранился первым: — Уже поздно, Лань Чжань, тебе лучше вернуться. Лань Ванцзи без промедления кивнул и поднялся, увлекая тёмного заклинателя за собой. Вэй Усянь не хотел возвращаться, но предательское тело так легко подчинилось чужой воле, будто не имело собственного сознания. Вопреки ожиданиям, в посёлке никто не смотрел на него как-то иначе: с презрением, обидой, ненавистью. Бабуля хлопнула в ладоши так, будто у неё отлегло от сердца, и прошептала о том, как волновалась, а Вэй Цин, встретившая их у дома с распущенными волосами и явно готовая ко сну, лишь предложила поесть перед отдыхом и захотела проверить раны. Никто не высказывал к нему дурных намерений несмотря на то, что сегодня он снова убил человека, поддавшись ярости. Наоборот: все они будто видели перед собой лишь уставшего юношу, единолично несущего на своих плечах непомерный груз. Вэй Усянь этого не понимал и, возможно, в глубине души даже не желал с этим мириться. Ему хотелось, чтобы кто-то указал на его ошибки, чтобы сказал, как делать неправильно, но Вэй Цин лишь мягко погладила его по руке и ушла к себе в комнату. — Мы во всём разберёмся, — сказала целительница и закрыла за собой дверь. Вэй Усянь, уже лёжа в постели с пристроившимся под боком А-Юанем, который никак не пожелал отцепиться и вернуться с Лань Чжанем, раз за разом прокручивал у себя в голове эту фразу, пока до него не дошёл её прямой смысл. «Мы» — означало, что уже пора бы снова начать доверять окружающим тебя людям и не нести свою ношу в одиночку. Это означало, что пора избавляться от дурной привычки прятаться от других и понять уже наконец, что больше он никогда не будет одинок в своём страдании. Сквозь плотно зашторенные веки всё же просочилась слеза и впиталась в подушку. Вэй Усянь крепче прижал к себе ребёнка, поцеловал его в макушку и улыбнулся. *** После отбоя в библиотеке Облачных Глубин было крайне темно, пространство читального зала освещалось лишь одной свечой, стоящей посреди низкого столика. — Прошу меня простить за просьбу о встрече в столь поздний час, — чуть виновато улыбнулся Лань Сичэнь. — Что за глупости, брат, ты же знаешь, что я готов встретиться в любое время, если дело срочное, — ответил Цзинь Гуанъяо, возвращая улыбку, но более радостную. — Я бы ни в коем случае не стал отрывать тебя от дел, которых у тебя всегда в избытке, но ситуация и в самом деле сложная, а также может показаться тебе весьма неприятной. — Неприятной? — в удивлении вскинул брови Цзинь Гуанъяо. — Верно, поскольку она касается твоего отца. Удивление на лице заклинателя в золотых одеждах вмиг сменилось напряжённостью, поэтому Лань Сичэнь поспешил продолжить: — Я знаю, как ты стараешься заслужить признание Главы Цзинь, но он является не тем человеком, которым ты его считаешь, А-Яо. Не так давно мне удалось схватить Сюэ Яна, который должен был быть казнён, насколько мне известно, а ещё Ванцзи в своих путешествиях обнаружил печать, очень похожую на флаг, привлекающий духов, на тропе Цюнци. Он захотел убедиться в своей догадке, чтобы не клеветать на Главу Цзинь, однако ещё несколько таких печатей было обнаружено по всему Безночному городу, что уже наводит на определённые мысли, — Лань Сичэнь тяжело вздохнул. — Брат, ты хочешь сказать, что мой отец намеренно сохранил Сюэ Яну жизнь и подставил Старейшину Илин? Но зачем? — Насчёт Старейшины Илин, тут всё становится предельно ясно, если всмотреться в события по порядку: Глава Цзинь как никто другой желал заполучить Стигийскую Тигриную печать, однако не предугадал, что Вэй Усянь её уничтожит. Сюэ Ян же был известен своей необычайной жестокостью и умом, поэтому скорее всего он был нужен для того, чтобы воссоздать новую Тигриную печать. — Сдаётся мне, брат, что твои слова не лишены смысла, — Цзинь Гуанъяо нахмурил брови и сжал руки в кулаки. — На самом деле, если так подумать, то казнь Старейшины Илин была весьма странной: сто ударов дисциплинарным кнутом, да ещё и без свидетелей, чтобы, как отец сказал, никто не видел кровавого зрелища. К тому же… Цзинь Цзысюнь исчез. — Исчез? — переспросил Сичэнь, и без того догадываясь, что такой громкий человек не мог просто залечь куда-то на дно или бесследно уехать. — Верно. Практически сразу после смерти Вэй Усяня… — Цзинь Гуанъяо не договорил, его глаза вдруг удивлённо расширились. — А-Яо? — Может ли быть такое, что мой отец намеренно избавился от Цзинь Цзысюня, если на самом деле не казнил Старейшину Илин? — от столь смелой и шокирующей догадки у Цзинь Гуанъяо задрожали руки. Не то чтобы он считал своего отца честным человеком, но опуститься настолько низко было уже слишком даже для него. Видимо, Вэй Усянь не зря говорил, что Цзинь Гуаншань метит на место нового Вэнь Жоханя. — Прости, — Сичэнь протянул ладонь и успокаивающе погладил чужие пальцы, — я говорил, что это неприятная тема. — За что ты извиняешься, брат? Мой отец доставил столько неприятностей, а сколько ещё доставит, если получит желаемое — даже страшно подумать. Ты ведь рассказал мне всё это, потому что у тебя есть план, как обнародовать его злодеяния? Если так, то будь уверен в том, что я помогу тебе. — Спасибо, — сказал Лань Сичэнь, и не спешил убирать свою руку от чужой. За сегодняшнюю ночь нужно было обсудить хотя бы вскользь план ответного наступления, потому что Цзинь Гуаншань уже начал действовать. И пусть смотреть на печаль в глазах напротив было невыносимо, Сичэнь продолжил свой рассказ.