Охвачен пламенем, но всё ещё живой

На дворе стояла глубокая ночь, разбавляемая лишь фонарями в цветочном саду и ожиданием скорого рассвета. Высаженные так близко друг к другу пионы сейчас напоминали единое бело-золотое полотно, манящее своей мнимой мягкостью. Глядя на них, хотелось отбросить ножны с мечом в сторону, снять с себя верхние одеяния и упасть в объятия цветов, чтобы забыться в них преспокойным сном. Цзинь Гуанъяо тихо вздохнул, бросая последний взгляд на позднее очарование, и вернулся внутрь своих покоев. Его не было несколько часов, но даже так никто не интересовался тем, куда он отлучался. Отчего-то казалось, что никто, в особенности его отец, даже понятия не имели о том, что он вообще куда-то уходил. Случись такое днём ранее, то его душу бы обуял гнев, однако теперь, после разговора с Лань Сичэнем, Гуанъяо был даже рад такому привычному безразличию в свою сторону. Он прекрасно знал, что Цзинь Гуаншань ублюдок, желающий власти, однако и подумать не мог, что тот стал настолько одержим своей идеей, что отбросив в сторону всё человеческое, не кривя душой, подстроит смерть своего родного сына и будет угрожать жизни внука. Несомненно, вина Цзинь Гуанъяо в смерти Цзысюаня тоже есть, однако он на тот момент понятия не имел о том, что Старейшину Илин на тропе Цюнци будет поджидать целая армия. Тот, чьё признание он так старательно пытался заслужить, ради кого творил подлость за подлостью, не оглядываясь на возможные последствия, оказался настолько гнилым и убогим, что сама мысль о родстве теперь вызывала лишь отвращение. Быть сыном женщины, что всю жизнь работала в Публичном доме, оказалось куда лучше. Смотреть на свои поступки казалось куда проще через призму слепого достижения цели, но теперь… Нужно со всем разобраться. Вэй Усянь, который, как оказалось, уже был спасён Лань Ванцзи и теперь находился в Облачных Глубинах, пока отказался от личной встречи. Что ж, его нельзя было винить за излишнюю осторожность, особенно если учесть, что совсем недавно на него было совершено покушение людьми Цзинь Гуаншаня. Тем не менее, в тайном письме он подробно объяснил, как Глава Цзинь манипулировал им, кто был к этому причастен и где теперь все его бесполезные заметки. Пожалуй, с этого можно было начинать. Пользуясь чернеющим покровом ночи, Цзинь Гуанъяо покинул свои покои и сквозь сад, как бы прогуливаясь, направился к тюремным подземельям. Всю дорогу он хмурил брови и косил взгляд туда, где за пышным убранством фасада скрывались покои отца. Разочарование не приходит постепенно, оно бьёт по самому чувствительному месту сразу, чтобы пустота потом зияла необратимой дырой. Смог бы он сам остановиться, если бы Сичэнь не указал на творящийся беспредел? Спёртый воздух продрогшей тюремной камеры не вызвал ни отвращения, ни тошноты. Кривые каменные стены, пляшущие в желтоватом свету огненного талисмана, пропитанные несколькими слоями крови и невесть чего отдавали внутри холодным немым безразличием. Это ужаснейшее в своей сути подземное помещение находилось так близко к основным тюремным катакомбам, что становилось почти смешно: дойти до крайней камеры, повернуть правее, где в темноте коридора виднеется в стене глубокая трещина, плохо скрытая завесой заклинания, а потом просто перешагнуть и преодолеть ещё несколько поворотов извилистого коридора. Тяжёлая скрипучая дверь неприветливо завыла, отворяясь полностью. Маленькая комнатка с одним-единственным столиком, боязливо прижатым к стене. Где же тут увидеть опасность? Она таится в брызгах кровавой юшки, доходящей до потолка, в кривых изломах остриженных чёрных волос, ковром застилающих пол, и в призывно висящих кандалах на массивной цепи, умоляющих сунуть в них руки. Ни малейшего проблеска света, ни единого звука, только тишина, звенящая где-то в висках. Глаза медленно осматривают внушительные наручники и ошейник — на них и под ними крови больше всего. Что ж, с этого стоит начать. *** С рассветной дымкой разочарование крепнет сильней, оплетая гладкими скользкими нитями рёбра. Солнце скользит по полу, ребячливо забирается с ногами на стол, где неровной кипой разложены потёртые грязные бумаги. Найти их не составило труда, секретную секцию библиотеки Цзинь Гуанъяо знал, как свои пять пальцев. Письмена и в самом деле отборный бред, Вэй Усянь не соврал, что маскировал под гениальной идеей набор несочетающихся предложений и фраз, похожих на выдумки сумасшедшего. Хотя, может, он и был сумасшедшим? А кто не станет, бесконечно подвергаясь пыткам тёмной энергии и собственного тела, корчащегося в агонии? Он и сам, наверное, такой же. Но рукописи — только часть, этого мало, смертельно мало. Чтобы похоронить репутацию Цзинь Гуаншаня, не хватит доказательств его обмана, потому что кто такой Вэй Усянь в глазах остальных? Демон и только, раскрытие этой правды почти ничего не изменит, нужна другая, старая, как гноящаяся рана, что не даст ублюдку покоя. Это даже забавно и так волнующе — искать ключи к тому, что способно в один миг разрушить репутацию, выстроенную годами. Информация, которая сильнее даже Стигийской тигриной печати, что так нужна Гуаншаню, которая не оставит от него ничего, только жалкое подобие человека, погрязнувшего в пороке. А ведь это идея... Сколько таких же незаконнорождённых детей, как он? Наверняка без усилий соберётся десяток. Захотят ли эти люди отомстить за матерей, которые были обмануты или взяты силой? Конечно, захотят, а чтобы их найти, нужно только поспрашивать. В дверях раздаётся стук, совсем тихий, сливающийся с щебетанием птиц в саду, которых не волнуют людские интриги и споры. Светлые глаза обводят по кругу роскошный пионовый цвет, своей пышнотой застилающий черноту земли, а потом поднимаются к тому клочку неба, что виднеется из окна: там, в солнечной синеве, вовсю развернулась свобода. — Господин, глава Ордена вызывает вас, — срывающимся голосом зовут его по ту сторону двери. И в этом голосе Цзинь Гуанъяо слышит ликование о будущей победе. *** Смотреть на Ванцзи и Сичэня было невыносимо, а ещё невыносимее знать, что где-то совсем близко прячется Вэй Усянь, но Лань Цижэнь молчал. Он никому не сказал о том, что видел. Сперва находился в крайней степени шока, не до конца веря в то, чему стал свидетелем, после — потому что не хотел поступать необдуманно. Его племянники никогда не стали бы укрывать убийцу без веской на то причины. Кроме того, одна очень выделяющаяся деталь не давала Старшему Учителю покоя — Цзинь Гуаншань объявил всему миру, что Вэй Усянь был казнён, но тёмный заклинатель сейчас находился на территории Гусу и был очень даже жив. Ложь за ложью, всё накладывалось с одного на другое и вызывало головную боль, поэтому Лань Цижэнь, в конце концов, принял решение и перед самым отбоем пришёл к Сичэню за объяснениями, чтобы наконец понять, что творится у него прямо под носом. — Дядя, — Сичэню уже было известно, что Лань Цижэнь застукал Ванцзи и Вэй Усяня, когда они возвращались ночью в посёлок, поэтому он с удвоенной силой наводил беспорядки в ордене, пользуясь положением и лазейками в правилах. Он хотел, чтобы старейшины поняли, что правила хороши лишь до определённого момента, а потом вызывают только негативные последствия. Лань Цижэнь терпел выходки старшего племянника довольно долго, но Сичэнь всё равно не думал, что дядя придёт к нему так скоро. — Могу я войти? — спросил Лань Цижэнь, и как только получил разрешение, сразу озвучил то, за чем пришёл, — расскажи мне всю правду, ничего не утаивая и не искажая. Я обещаю пока ничего не рассказывать другим старейшинам и выслушать всё без предвзятости. Сичэнь улыбнулся. Возможно, в их клане действительно настало время положительных перемен? Он рассказал всё: как Ванцзи получил талисман от девы Вэй, связанный с душой тёмного заклинателя; как они искали точный способ найти того в Ланьлине; как подозрительно, что Цзинь Цзысюнь исчез сразу же после «казни»; как при детальном рассмотрении всех жизненных выборов тёмного заклинателя всплывало всё больше и больше подозрительного; как Сичэнь с Ванцзи помогли перебраться Вэям с Луаньцзан ближе к Гусу и что А-Юань на самом деле Вэнь. Лань Цижэнь действительно внимательно слушал, не перебивая и не бранясь, только хмурился и как-то нервно теребил бородку. Сичэнь не лгал ему, несмотря на то, что изначально утаивал правду. Он пытался донести, чтобы дядя понял — добро и зло, что, казалось бы, раньше было разграничено чётко лишь белым и чёрным, теперь слилось в одну серую массу, и правосудие стало преступлением, а виновник — невинным мучеником. Вэй Усянь действительно делал ужасные вещи, но он был использован лишь как инструмент для достижения чужого величия. Разница была только в том, что Вэнь Жохань играл открыто, а Цзинь Гуаншань вёл свои дела, отводя внимание на другого. И если бы они раньше раскрыли глаза, то, возможно, смерти Цзинь Цзысюаня и издевательств над Вэй Усянем можно было избежать. — Выходит, всё это время мы… — не смог договорить Лань Цижэнь, невидящим взглядом уставившись в пол. Правда о Золотом Ядре Вэй Усяня ударила особенно метко. У тёмного заклинателя не было возможности защитить себя, не было рядом людей, которые могли бы сделать это за него. Но, несмотря на всё, он продолжал стоически сражаться каждый день, ведь для него война не закончилась. Она просто приняла иной облик. Всё, во что верил Лань Цижэнь, оказалось ложью, и настоящая подлость на самом деле скрывалась у Вэй Усяня в тени. Немного помолчав и обдумав всё, Старший Учитель сказал: — Я помогу. Вэй Усянь был прав — тёмное заклинательство не вредило миру. Меч — всего лишь меч, а спасает он или убивает — зависит только от того, что в душе у мечника. Лань Сичэнь улыбнулся и кивнул. Действительно, время перемен. *** Когда Лань Цижэнь внезапно появился в посёлке, Вэи поспешили спрятаться по домам и сделать вид, что никого здесь нет и никогда они здесь не жили. Вэй Усянь, сидевший в этот момент в обеденной зоне с Вэй Цин, Вэй Нином и А-Юанем, сразу постарался укрыть всех троих за своей тощей спиной, но целительница его остановила и сама вышла вперёд: — Старейшина Лань, чем мы обязаны вашему визиту? — ей не хотелось звучать ядовито, но Вэй Усянь, сжавшийся в комок и прижимающий к себе ребёнка, хоть и старался казаться смелым — боялся. И не за себя ведь боялся, дурак. Лань Цижэнь обвёл женщину перед собой сложным взглядом, а потом посмотрел точно на Вэй Усяня: худой, седой, униженный, несправедливо опороченный, но всё равно пытающийся укрыть своим телом другого. Был ли он таким всегда? Был ли Лань Цижэнь настолько слеп? В конце концов, он заговорил: — Я пришёл извиниться, — Вэй Усянь бы сильно приуменьшил, если бы сказал, что в этот момент его брови полезли со лба на затылок. Он подавился воздухом и широко открытыми глазами уставился на Старшего Учителя. С первого дня учёбы в Гусу, когда ему едва исполнилось пятнадцать, Вэй Усянь не понравился Лань Цижэню. И сколько бы времени ни прошло, какие поступки бы ни совершал тёмный заклинатель — ничего не менялось. Именно поэтому он не пошёл с Лань Чжанем, именно поэтому он искренне думал, что для суда и казни его приведут в Облачные Глубины. Однако именно Лань Чжань и Лань Сичэнь помогли его людям, именно они вытащили его из очередного кошмара, и они первые признали, что неправы, и попросили прощения. Тот ли это клан Гусу Лань? Неужели за такое маленькое количество времени, что Вэй Усянь отсутствовал, мир смог перевернуться с ног на голову? Между тем Лань Цижэнь продолжил: — Я не должен был быть к тебе столь категоричен. Мне следовало лучше разбираться в происходящем вместо того, чтобы слепо следовать правилам. Ты не обязан искать в своём сердце место прощению, мне просто нужно, чтобы ты знал — я раскаиваюсь. За всё, что сказал или не сделал, — он снова посмотрел Вэй Усяню в глаза, и в этот раз в них не было привычного раздражения. — Ты так похож на свою мать. Она тоже никогда не могла усидеть на месте, и никто не знал, что у неё на уме. Но она была хорошей женщиной. Её доброты хватило бы на всех людей в Поднебесной. Хочешь, я тебе о ней расскажу? Вэй Усянь хотел. Вэй Цин забрала у тёмного заклинателя А-Юаня и сказала брату, что ей нужна помощь в лекарском домике, чтобы оставить их одних. Правда, помощь ей действительно была нужна, Сюэ Ян наелся каких-то ягод в лесу, пока искал подарок для Лань Цижэня, и теперь лежал с несварением. И слушался этот мелкий негодник только Вэй Нина или Вэй Усяня, а перед ней устраивал такие истерики, что хотелось выбросить его за порог. Возможно, даже к лучшему, что он отравился, ведь иначе кто знает, когда Лань Цижэнь перестал бы злиться из-за его пакостей, чтобы поговорить. Через пару часов Вэй Усянь пришёл сам, и целительнице даже не пришлось идти проверять, как у него складывается беседа, однако выглядел он потерянным. — Почему это происходит, Цин-цзе? Все вокруг вдруг… Извиняются передо мной. У целительницы был жёсткий характер, построенный вокруг яростной защиты своей семьи, но она умела быть понимающей, хоть иногда это давалось ей с трудом. Например, как сейчас. Она лучше других знает, через какие ужасы прошёл человек, стоящий перед ней, какой груз несут его плечи, сколько незаслуженной ненависти выдерживают каждый день. И она знает, почему Вэй Усянь не может понять, за что перед ним извиняются. — Потому что ты хороший человек, Вэй Усянь, — пусть они не кровные брат и сестра, Вэй Цин всё равно позволяет себе обнять тёмного заклинателя, ведь ему это необходимо. Он уже давно не замечает, где хорошее отношение к нему, а где плохое, и она готова проглотить ком в горле, чтобы показать ему эту разницу. — Я не понимаю, — худые плечи напрягаются под пальцами, и Вэй Усянь начинает дрожать. — Я же… Я… Вэй Цин отстраняется, чтобы со всей серьёзностью посмотреть во влажные серые глаза: — Ты хороший человек. Это тебе говорю я, это тебе скажет А-Нин, А-Юань, это тебе сказал Лань Цижэнь, Лань Сичэнь, Ханьгуан-цзюнь, и твоя сестра. Именно потому что ты хороший и никогда не мог пройти мимо человека, оказавшегося в беде, злыдни пытаются тебя опорочить. Но ты не должен их слушать. Это больно, я знаю, и кажется невозможным, но сколько бы добра ты ни совершил, всегда найдётся тот, кто оболжёт тебя из зависти, и точно так же всегда найдутся люди, которые будут на твоей стороне до конца. Ты не одинок, Вэй Усянь. Все, кто просят у тебя прощения, делают это потому, что не смогли тебе помочь, когда ты нуждался в помощи, но больше такого не повторится. Отныне мы никогда не позволим тебе быть одному, ты больше никогда не будешь нести на себе чужую ответственность. — Вэй Цин… — Кто бы мог подумать, что Старейшина Илин такой плакса, — прерывает Вэй Усяня Сюэ Ян, высунувшийся из окна, и выглядящий слегка помято. Лицо Вэй Цин сперва выглядит удивлённым, а затем её бледная кожа на щеках медленно приобретает лёгкий розоватый оттенок, что и у Вэй Усяня, и у Сюэ Яна отвисает челюсть. — Ах ты, маленький негодник! Уже лучше себя чувствуешь, а? Ты выпил снадобье, которое я давала тебе час назад? Или мне сходить за А-Нином? — начинает ругаться Вэй Цин и разворачивается, чтобы привести брата. Ей совсем не неловко. — Я тоже хотел сказать, что ты хороший, — бубнит Сюэ Ян, когда целительница отходит достаточно далеко. Вэй Усянь смотрит на него со странной смесью непонимания и непролитых слёз. — Спасибо, — говорит тёмный заклинатель, и наконец улыбается. Это совсем крохотная улыбка, едва ли наберётся хоть четверть от тени прошлого жизнелюбия, но какой бы кромешной ни была тьма, рано или поздно наступает рассвет.