Выбери меня

— К-какой цирк?.. Я говорю, что тоже люблю тебя, как альфу, — добавляет шёпотом. — И сколько времени ты знаешь, м?       Голос Чонгука звучит хрипло. И это самый верный вопрос в сложившейся ситуации.       Истинность открывается двум людям в самом разном возрасте. Кто-то с двенадцати знает, кому предназначен и переживает с тем самым человеком свою первую любовь (именно поэтому возраст согласия в их стране — тринадцать лет*), а кто-то и в тридцать пять не знаком со своей второй половинкой, но это не является нормой. Омеги тоже взрослеют по-разному. У них как раз является вариацией нормы поздняя течка в семнадцать-восемнадцать лет, что влияет на поздний импринтинг.       У Чимина первый эструс случился в тринадцать… Осознание того, что брат так долго знал, пронзает грудь слишком сильным ударом. — Года два назад я впервые учуял тебя. Около того… Я не помню, как это произошло, твой запах раскрылся постепенно и вдруг я понял, что именно чувствую.       Чонгук кивает, проведя дрожащими пальцами по нахмуренному лбу. Этому можно поверить. Течка не гарант полного созревания подростка, как омеги. Но всё равно — с пятнадцати лет. С пятнадцати… — Одно слово, Чимин…       Младший прячет замёрзшие руки в рукава домашней кофты и опускает пристыженные глаза к своим коленям. Он испугался сурового взгляда брата, подумал — неужели снова ударит… Но то, что он увидел на лице Чонгука мгновением позже, оказалось страшнее.       Там была такая боль… — Одно слово и я бы не мучился столько лет…       Слёзы? Он плачет… Из груди брата вырывается прерывистый выдох. — Я бы не тронул тебя. Я бы помог с этим справиться и ждал бы сколько угодно, честно… — Нет! Дело не в этом!       Чимин подрывается с места и падает на колени перед альфой, укладывая руки на его поникшие плечи, после гладит волосы, шею, успокаивая. — Чимин, я не мог сам тебе сказать, ты хоть понимаешь?       Чонгук отрывает руку от лица и глядит на него тёмными, красными глазами. По его щекам стекают крупные слёзы. Непривычное, очень грустное зрелище.       Чимин отстраняется, поражённый этим видом, падает на пятки, повесив руки. Если Чонгук и чувствует к нему любовь, то она похоронена где-то под глубоким пластом презрения к себе. Потому он и сдерживался столько лет — это не сложно, когда отрицаешь себя и ненавидишь. — Как я мог признаться первым и испортить твою жизнь? Ты же омега, маленький мальчик… Я не мог! Понимаешь?! Но почему ты не сделал? — Я хотел, потому что видел твои чувства, но боялся, — младший сам себе роет яму — лучше бы смолчал, что всё видел и знал. — Знал про мою любовь, но предпочёл спать с другим! Как так? Ты же правда сделал это! — Чонгук снова хватается за гудящую голову. — Господи… Чимин-а, а в ту ночь? Меня целовал, да? — Да. И наконец-то сделаю это снова.       Чимин подрывается к нему, берёт лицо в свои ладони, размазывая влагу на щеках. Волнение извивается в животе почти болезненно, но омега всё равно жмурится и целует его в губы. Впервые полностью осознанно. Но несколько лёгких поцелуев остаются безответными: тонкие губы плотно сжаты, тёмные глаза распахнуты и продолжают пристально смотреть на эти жалкие попытки проявить нежность.       Нежность была нужна раньше, в самые тёмные часы перед рассветом, когда измученная душа выла без Чимина и его прикосновений. А покой приходил только тогда, когда омега ложился в его постель — поэтому он продолжал пускать к себе взрослеющего брата и как верный пёс сторожил его сон, всегда обнимая омегу и строго-настрого запретив своему телу чувствовать.       Чонгук отстраняет его за плечи и отталкивает. А Чимин ощущает унижение такой глубины, что всё прежнее кажется пустяком. Его только что отшили. Человек, который любит, отказал… — Всё могу понять — страх перед обществом, сомнения во мне, как в партнёре, нежелание иметь близость с братом. Но через Тиндер отдать девственность, чтобы позлить меня и проверить — этого никогда не пойму.       Это правда хуже пощёчины. Почти всё в десятку — правда проверял, провоцировал, хотел убедиться в его чувствах и в своих увериться… Но не хотел злить и нарочно делать больно. Правда, не хотел! Он ведь ещё неопытен и юн, он не знал, что любовь может быть настолько глубока, не знал, какой она в принципе бывает. — Я не хотел…       Чонгук убирает руки омеги со своих, поднимается, перешагивая через чиминовы колени (почти через него самого, сидящего на полу), идёт к выходу, шмыгая носом.       Младший никогда не видел его настолько уязвимым. Он сам ещё никогда не был так слаб и разбит. — Прости! — кричит отчаянно, в спину.       Но удерживать нет сил.       Чонгук отрицательно мотает головой и выходит из комнаты. А позже из дома. Нет, идёт не к Тэхёну, и не к омегам (он вообще их видеть больше не может, не то, что заниматься с ними сексом — от последнего слова просто тошнит). Идёт куда-то, лишь бы не дома. Лишь бы не с братом, который совсем его измотал.       Пошёл… В бар пошёл, куда ещё. А там посмотрит. Приземлился в первом попавшемся питейном заведении в двух кварталах от дома и сразу опрокинул кружку пива, почти залпом. Благо, в чехле телефона лежала зарплатная карточка с хиленькой суммой, ведь кроме ключей и мобильника он ничего с собой не взял. Наверное, гордиться тут нечем, но паспорт у него давно не спрашивают — видно, что уже под двадцать пять из-за тёмных кругов под глазами и хронической усталости на лице. Ну а где Чонгуку брать энергию? Он только и делает, что мучает себя своей неправильностью. Быть может поэтому недавно с ним случилось то, чего люди с ужасом ждут только после тридцати пяти — на его макушке вылезли первые седые волосы.       Рука потрясывается, отчего пустой бокал громко звякает о столешницу. Это всё нервы, в душе снова потемнело, даже пришла непонятная паника. Именно в этот неподходящий момент к нему подсаживаются две девчушки-омеги. Девчушки… Прожжённые дамочки с четвёртым размером груди и накаченными губами. Типичный контингент для подобного места. Чонгук отмахивается от них и присасывается ко второй кружке тёмного, нефильтрованного. Он сегодня одинокий волк. Уж точно угощать никого не будет. Те пытаются с ним флиртовать, но быстро теряют к зануде интерес — вот и славно. Но, хах, раньше они бы до победного добивались внимания красавчика-альфы. Наверное, убитым горем человек действительно некрасив.       Через скольких таких Чонгук прошёл — сосчитать сложно. Только сейчас он понимает: ничего хорошего в этом нет. Это ведь правда стыдоба. Чужие дети, сёстры и братья, мужья и жёны, как сказал Чимин, — он никогда не задавал им лишних вопросов… Никогда не думал об их историях и о страшных причинах, из-за которых они теперь так просто раздвигают свои красивые ноги перед первым встречным — им. А ведь на самом деле ему, как и многим-многим мужчинам, нравятся правильные, хорошие омеги. Такие, чтобы интеллигентный вид, умные глаза, милый характер, высокие оценки и внутренний мир побогаче. Чтобы умели верить и любить. Такие, как Тэхён. Как Чимин. Он всегда засматривался на воспитанных и скромных, считал непорочность достоинством и думал, что обязательно обучил бы омегу всему сам — здорово же «снять с новья плёнку». Но, по иронии судьбы, хороших ему не перепадало. А он ничего и не делал, чтобы их заполучить. Такие омеги не ходят по барам, Чонгук не знакомился с ними сам, ведь понимал, что кроме испорченной жизни и душевной травмы ничего им не предоставит (сердцу не прикажешь, он не сможет отдать себя кому-то, ведь давно и глубоко влюблён). Вот и довольствовался теми, кто сам имел смелость опуститься перед ним на колени.       Прокручивая в мыслях слова Чимина (его идеала омеги, на минуточку) о своём искривлённом понятии нравственности, он успокаивает себя только тем, что никогда не занимался настоящим мудачеством. Без резинки не вставлял, пьяных не трахал. Один раз, в клубе, омега потёк прямо в его руках, отчего расплакался, будучи не в состоянии совладать с ситуацией, и Чонгук через полгорода провожал его домой — вот прям надо было ему, чтобы течного, нетрезвого омегу никто не тронул. Довёл до двери, проверил, чтобы закрылся, и только потом отчалил спокойно спать. Остался без секса, но зато совесть не мучила. Он не мог иначе, ведь в каждом встречном видел своего маленького брата, потому и помогал, зная, каким уязвимым бывает противоположный пол. Даже на девушек он смотрел со странными мыслями. Вот стоит она рядом: вся готовая, красивая — в капроновых чулках, в короткой клиньевой юбке да блузке с глубоким декольте, а у Чонгука в голове: «что ж ты зимой так вырядилась, дурёха, застудишься» и обязательно внутренний позыв укутать до ушей. С большим трудом он переключался со старшего брата на мужчину, но переключался, потому что дома, с Чимином, похоти не было места.       С третьей кружкой приходят слёзы и пробежки до туалета. Внутрь вливался второй литр пива, а в организме творилась алхимия, ведь алкоголь превращался в чистую боль. — Эй, бро, всё нормально?       Бармен не остаётся в стороне. Не каждый день мужики откровенно ревут за его стойкой. — Я хочу трахнуть младшего брата, которого вырастил… Не нормально!       Полная жесть.       И начался особый вид психотерапии — пьяный разговор с незнакомцем. Кому же излить душу, как не случайному человеку в мегаполисе? — Только трахнуть? Братан, не лезь в это дерьмо, выбери кого угодно и просто думай о нём. Хотя бы так. Помнишь? Сначала подрочить, потом действовать — не наоборот. — Мы истинные. И секс — лишь одна из сотен вещей, которые я хотел бы с ним…       Бармен отвечает молчанием. Да уж… Что тут можно сказать? — А сколько ему? — Семнадцать. Школу заканчивает. — Родной? — У нас один отец. — И что, прям вырастил? — Нянчил с пелёнок, потому что его мать работала, а отец бросил нас. — Щит хэппэнс**, — качает мужчина головой, задумчиво укладывая подбородок на ладонь. Чонгук, как настоящий мужик, утирает слёзы кулаком. Но литься те не прекращают. — А он что? Знает? — Два года молчал и последние пару месяцев встречался с парнем. И ебался с ним. У них это сейчас запросто… — Так неудивительно, что молчал! Брат-истинный… А я б, знаешь, тоже на его месте поебаться сходил. Ты сам, наверное, не святой. Не святой — по тебе видно. Чего бы ему не набраться опыта, видя твой пример? У меня тоже есть младшая сестра — прям судьба, слушай… Так вот, я тридцать лет прожил рядом с ней и кое-что понял: любовь и секс всё-таки понятия разные. Первой невозможно без второго, а вот второе возможно всегда и при любых обстоятельствах. Когда ложишься в постель просто так и потом сравниваешь тот опыт с новым, в котором есть чувства, то сразу начинаешь ценить партнёра и своё состояние рядом с ним. Моя сестра была той ещё тусовщицей, натворила много херни, прежде чем поумнела и остепенилась. Она никого не слушала, не существовало для неё чужого мнения и авторитетов. И ничего — в итоге прекрасная жена и мать, сейчас ждёт второго, в своём альфе души не чает, как и он в ней. В сексе «до свадьбы» нет ничего зазорного. Мы все просто люди, которые любят что-нибудь куда-нибудь вставлять. Твой парнишка ценит тебя, боится испортить с тобой отношения, поэтому пошёл унимать зуд в дырке с тем, на кого ему плевать. И, как я понял, он встречается, а не блядует. Чувак, хорош. Бери себя в руки и пиздуй к своему омеге. Живи с ним долго и счастливо. Пусть весь мир будет против тебя, пусть на тебя орут, тыкают пальцем, говорят, что ты ебнутый извращенец, но, главное, чтобы он знал тебя настоящего, всегда ждал и любил. Этого достаточно, поверь. Это потрясающее ощущение своего человека за спиной… Мы сколько угодно можем заявлять, что жизнь без омег была бы спокойнее и адекватнее, но ничего нет важнее, чем он, который ждёт тебя в вашем доме. Ради этого можно жрать землю и устраивать войну, за семью и умереть не страшно.       Войну… Чонгук бы её правда устроил, отбери у него кто-нибудь Чимина. И умер бы, потому что без Чимина всё теряет смысл. — И да, бро, твой омега уже завтра будет поступать в университет. Уже можно. Если он сам хочет тебя, то уже четыре года как можно всё. Ну, только осторожно, — хмыкает мужчина. — Иди и сделай так, чтобы кроме тебя он больше никогда ни на кого не смотрел.       И Чонгук пошёл. Допил свои ноль-пять пива (не пропадать же деньгам), поблагодарил бармена и исчез в дверях бара, бесследно растворившись в ночи. Но направился не домой. Написал маме:       «Чимин дома?».       Свободно выдохнул, получив:       «Да, спит».       Нарыдался и спит — его привычное состояние.       В задолбленный, пьяный мозг не приходило ничего хорошего, только бесконечные претензии к самому себе, поэтому альфа поехал в ближайший мотель, чтобы там помыться, переночевать, протрезветь, после отработать смену и вернуться домой со свежей головой. Будучи пьяным, лучше не заводить серьёзных разговоров и уж точно не стоит давать обещаний.       В эту ночь Чонгук впервые спит один в мотеле и честно, он наслаждается своим одиночеством. Своей верностью Чимину.       Если чего-то ждёшь от другого — начни с себя.

***

      Чонгук хотел купить цветы и заявиться на порог с извинениями-признаниями, ползая у него в ногах. Там есть, за что стоять на коленях (Чимин вот перед ним уже постоял). На самом деле, он готов брату всю оставшуюся жизнь ноги целовать, вымаливая прощение, ведь травмы, полученные в детстве и подростковом возрасте, остаются с человеком на всю жизнь. Чонгук подарил младшему пару-тройку и по идее теперь должен подарить годовой абонемент психотерапии.       Купить цветы не получается — его задерживают на работе на несколько часов, потом научный руководитель орёт в трубку, требуя курсовую (Чонгук дописывает её на коленке, печатает и едет в универ). Домой идёт уже в восемь вечера и не просто идёт, а бежит, потому что не знает, что произошло в голове брата за целые сутки. Потом будут цветы. И свидания будут, и психолог, и обязательно кольцо на безымянный палец — он всё успеет, а сейчас важно омегу удержать и сказать ему всё, что должен был сказать ещё прошлым вечером.       Он готов к чему угодно: истерика, обидные слова, прогуляться на три буквы тоже готов, заслужил. Но дома ждёт сюрприз — лёгкий запах, который Чонгук уловит среди тысячи других ароматов. Течка истинного. Чимин стоит в коридоре перед зеркалом, одетый в облегающие чёрные брюки, новую шёлковую рубашку, кожаную куртку сверху, и блондинистые волосы он как-то по-новому уложил…       Чонгук замирает на пороге, потерянный и завороженный этим видом.       «Какой же ты красивый…»       Стройная фигура, милейшая улыбка, аккуратные черты лица и лёгкая, изящная походка танцора — всё при нём. Такие омеги обычно — чья-то мечта, любовь, безумие. Чимин не исключение. Чонгук только сейчас осознаёт, насколько ему повезло. Этот юный парнишка проходится по лоснящимся волосам расчёской-гребешком, поправляет сверкающую серёжку в ухе и принимается подкрашивать пухлые губы. Куда ещё красивее, Чимин… Он уже не ребёнок, уже давно юноша, который в полной мере начал осознавать свою привлекательность — тем объясняются новые вещи в гардеробе, косметика, влечение старшего брата к нему, которое с каждым днём сложнее сдержать. А нужно ли? Зачем Чонгук пытается ему противостоять? Верно было сказано незнакомцем: воевать можно с кем угодно, но не с человеком, который признаётся в ответной любви. Настал момент. Теперь ничего не будет, как прежде. Но и хуже ведь не станет, просто… Будет по-другому. Лучше?.. — Ты куда? — слова даются с трудом. Чонгук впервые в жизни потерял дар речи. Как зашёл в дом, так и стоял столбом — не мог отвести от него взгляд. — Я хочу провести течку с альфой, — Чимин даже не удостаивает его взглядом. Говорит честно, прямо. — Это не чтобы тебя позлить, у меня никогда не было такой цели. — Абсолютно безразлично. — У меня есть парень и мне хочется это испытать. Про презервативы не забыл.       Он запросто мог бы стать снайпером. Сколько выстрелов — все прямо в сердце, без осечек. Чимин — мастер, ему и патроны ни к чему — он справляется словами. А кто-то ведь говорил, что обиженные омеги страшны в гневе, и не обязательно их гнев выглядит, как крики или слёзы. На самом деле Чимин сейчас немного мстит. Но он, как всегда, не совершает глупостей. В этом и беда — Чонгук сам проигрывает, ведь его младший брат добровольно идёт в руки парня, от которого не надо защищать. — Не нужно.       Чонгук приваливается спиной к закрытой входной двери и смотрит омеге в красивые, надменные глаза. Осознаёт, что идёт по самому краю. Чимин словно предупреждает — ещё хоть одно плохое слово в его сторону, хоть одна нотка пренебрежения и он вовсе станет недоступным, холодным маленьким принцем, сломавшимся под натиском своих травм и мучительных чувств. Говорить с ним, с таким, правда сложно. А Чонгука совсем развезло… — Не уходи к другому. Выбери меня.       Омега тоже подходит к двери: тянется к ручке, ожидая, чтобы Чонгук дал открыть, пропустил. — Я тебя выбрал. Но ты мне отказал.       И вздёргивает подбородок, смотря в глаза с превосходством. Спина прямая, на лице ни один мускул не дрогнул — держится уверенно, как Чонгук учил.       Запах омеги вблизи совсем сладкий, тяжеловатый, густой, ведь течка сильна в первый день.       Отказал, дурак — признаёт. Теперь исправится. Он чуть не опоздал, но ещё не поздно. Чонгук кладёт руки на его плечи и стягивает кожанку, ведя ладонями по рукам вниз. — Не отпущу, — шепчет над ухом.       Куртка падает на пол. Чимин тоже теряет дар речи (заодно и всякую волю) от того, что его раздевают. Ведь этот жест… Чонгук правда только что взял и раздел… И альфа не останавливается: забирает из его руки рюкзак, скидывая его у двери, притягивает за талию, обжигая руками и крепким торсом через тонкий шёлк, укладывает голову на его плечо, что значит: «останься, выбери меня», но без слов. Они сейчас не нужны. Со словами у них не получается.       Чимин не отвечает на его объятия, как кукла замирает, опешив, но Чонгук поможет, ему не сложно — он сам укладывает руки омеги на свои плечи. Те не держатся, но и не опадают. Ну вот, уже лучше. Дальше самое главное: — Ну же, птенчик, — прямо в шею интимным шёпотом, затем поцелуй на чувствительную кожу. — Не делай вид, что тебе всё равно, позапрошлой ночью ты стонал в моих объятиях. Я тебе снился?       И финальное — обескуражить. Чимин слабо пытается выбраться из хватки, но он уже попался, кто бы его теперь отпустил. Чонгук сжимает его торс, у омеги, конечно, румянятся щёки от такого тесного контакта — они соприкасаются бёдрами и животами, его целуют в шею, пока он почти на Чонгуке лежит. Чимин прогибается в пояснице, стараясь уйти от прикосновений, но в итоге цепляется за футболку брата и прикрывает трепещущие ресницы — позволяет себя целовать. Всё это так приятно…       Вскоре альфа сам его отстраняет, но не для того, чтобы отпустить. Чонгук долго смотрит Чимину в глаза, обхватив ладонями покрасневшие щёки. Поглаживая большими пальцами нежную кожу он улыбается кривовато и роняет полузадушенным шёпотом: — Я так сильно тебя люблю, знаешь?..       Замолкает, недоговорив, и продолжает пожирать глазами. Надышался омегой и теперь не в себе. У каждого альфы есть подобное сумасшествие. Наконец-то Чонгук среди тех, кому повезло его испытать. — Ты был ещё мальчишкой, а я уже не мог налюбоваться… Красивый, самый милый. Ты один почему-то всегда ждал меня, всегда бежал ко мне навстречу из школы… Как я был тогда счастлив!..       Прерывается на середине фразы, отвлекаясь от медовых глаз, и рассматривает его лицо — лоб, щёки, губы. Открывает рот, закрывает, схватив кусочек воздуха. Так много хотел бы сказать, но не выходят связные звуки, стройный рассказ о любви. Чимин цепляется пальцами за его кисти, не знает — убрать или оставить, в итоге просто крепче схватив. Так и стоит, тоже рассматривая его. Глядит на старшего брата совсем по-новому, может, течка и близость придают ему смелости для подобных взглядов. В голове мелькает мысль: такая красота и вся ему… Везунчик. — А теперь ты совсем взрослый, самостоятельный. Так боюсь стать тебе не нужным… Каждый раз… Ты делишь с другими людьми свой внутренний мир, а я трясусь от страха, что тебя, мою радость, растащат на части и мне ничего не останется. Буду гостем из прошлого… Дальний родственник, к которому можно заглянуть раз в полгода, но обязательно уйти из его дома, чтобы не мозолило глаза замшелое былое. Так боюсь стать призраком прошлого. Очень сильно… А сам только и делаю, что загоняю себя в эту роль. Прости… Прости, Чимин-а…       Вот и пришла глубокая печаль, знакомое чувство прорвалось сквозь мечтательно-влюблённые взгляды. У Чимина патологическая привязанность к брату, да?.. А у Чонгука любовь такой глубины, что заглянешь в эту бездну — испугаешься. В той бездне необъятную любовь обвивают сотни самых разных противоречивых чувств. И тянут вниз, загоняя её в самую глубь. Но любовь сильна, не сдаётся, однако её, увязнувшую в страхах и печали, надо спасать, поэтому Чонгук просит помощи: — Скажи ещё раз, что любишь меня. Скажи, малыш…       И смотрит так грустно и преданно. Правда, как прирученный, провинившийся пёс, который скулит в острой тоске по хозяину. — Чтобы получить в ответ безразличие? — омега убирает руки от своего лица, но те сразу ложатся ему на плечо и затылок, зарываясь в уложенные волосы. Не отпустит. Теперь нет. — Скажи и увидишь, чем я отвечу. Пожалуйста…       Чонгук гладит его волосы и шею, как гладил Чимин, стоя перед ним на коленях. — Я тебе не игрушка… — Мы никогда не играли. Ошибались — да. Просто скажи, — обречённо.       И Чимин сломался. Но не внутренне, от этого его удалось спасти. Он сдался под натиском своих и чужих сильных чувств. — Я люблю тебя, — робко повторил, потупив взгляд. А в ответ получил… — Я тоже! Очень люблю тебя, мой прекрасный мальчик. Самый чудесный, самый красивый, драгоценный, мой. Мой… Любимый.       Вот и вернулся самый высокий статус. — Любимый птенчик.       Замечательный, правильный статус.       И Чимин улыбнулся, ниже опустив голову. Ему очень приятно слышать это. Раз Чонгук так заговорил, то и ему тоже надоело жить в мире разумности и опасений, ему совсем несложно принять признания потому что тоже хочется попробовать всё. Попробовать с ним. Чимин бы слушал эту музыку вечно, на повторе, но решает, что хватит с них слов. Ощущения — вот что важно. Он поднимает на него взгляд, подаётся вперёд и целует Чонгука сразу в губы — это попытка номер два, но теперь Чимин точно знает, что ему ответят.       Целоваться с Чонгуком на трезвую голову совсем-совсем по-другому. Чимин плохо помнит поцелуй после клуба, поэтому словно впервые испытывает всё это. Сначала стало очень волнительно, ведь когда обида растворилась в любви, хлынувшей в грудь тёплым потоком, пришло осознание, кого он целует и кто жадно приникает к его губам. Руки снова охладели, но не замёрзли, ведь теперь грелись о тело брата. Чонгук такой высокий и широкоплечий… Уложив свои ладошки на его мышцы, Чимин почувствовал ёкнувшую сладость в животе и тяжелее задышал от восторга — такой сильный у него альфа, точно как та самая каменная стена. Правда каменная, с этими рельефами, и, наконец, младший может их тщательно изучить.       Но, даже обладая такой силой, Чонгук не перестаёт быть чутким и бережным с ним.       Целоваться с языком у них получается не сразу. Поначалу оба боятся проявить инициативу. Чимин чмокает его губы, получает лёгкие поцелуи в ответ и чувствует, что ему снова брать на себя первый шаг (а сегодня он хочет всего и сразу). Заметно, как старший старается не оступиться — боится даже дышать. Он не делает ничего лишнего, не скользит руками по телу, просто оставив ладони на пояснице омеги и немного прижав. Чонгук ступает на ощупь, он ещё не выстроил границ дозволенного, не прочувствовал их, поэтому не знает, как правильно обращаться с младшим братом. И Чимин даёт знак, кончиком языка мазнув по его нижней губе.       Чонгуку дважды повторять не надо и это тоже нравится сравнительно неопытному младшему. Хочешь — возьми, без лишних слов и сомнений. Углубляя поцелуй, оба хватаются друг за друга крепче и чувствуют долгожданную свободу. Наконец-то можно, наконец-то дорвались…       Было очень хорошо. Очень. Поцелуи без чувств, оказывается, просто никакие! И главное даже не поцелуй, а чтобы руки на теле были приятны, сердце выскакивало из грудной клетки и кружило голову осознание, что именно этого человека ты целуешь. Но и сам поцелуй… Чонгук хорошо это умеет. Чимин ожидал от него напористости, доминирования, как было той ночью, и это всё было (когда альфа собрал в кулак его волосы, омега едва не растерял жалкие остатки разума), но при этом Чонгук целовался очень аккуратно — без укусов, слюней по подбородку и попыток залезть языком по самое горло. Только влажная мягкость губ и языка, жар от чужого рта и самую малость оттянутые волосы.       Стоять не хотелось, просто не было сил. Чимин понял, насколько он ослабел только когда брат снова прильнул к его шее, а у омеги уже не было мыслей о каком-то сопротивлении, об обидах и словах: он просто откинул голову в сторону, даже не открывая глаз, и сам прижался ближе к груди. Вот теперь он действительно лежал на Чонгуке.       Чимин их первый поцелуй помнил обрывками, остались лишь приблизительные ощущения от него, но Чонгук помнил абсолютно всё (как тут забудешь, когда так сильно влюблён). И он был счастлив снова испытать тот самый восторг от удивительной мягкости своего омеги — его дыхания, волос, кожи… Даже запах у него мягкий, хоть и не понятно, как такое может быть. Они с братом полные противоположности, но они должны притягиваться, верно? Сегодня притянулись. Уже стали одним целым, потому что признались друг другу, но, главное, самим себе.       Чимин поплавился во что-то текуче-податливое. Он окончательно избавился от страха, поэтому шёпотом предложил: — Пойдём в комнату?.. Тут неудобно. — Хорошо, — альфа задел кончиком носа его ухо.       Чимин очень нехотя от него отстранился.       Чонгук повесил на крючок его куртку, подобрал рюкзак и только после этого повёл Чимина за собой. Меры предосторожности обоснованы — вдруг мама вернётся. Она на ночной смене, то есть ушла из дома пару часов назад, но если вдруг вернётся, им не нужны лишние вопросы о причинах беспорядка. И ещё Чонгук не купил цветы, но зато купил пачку блокаторов запаха, потому что даже поцелуя (а он был уверен, что сегодня украдёт у Чимина поцелуй) достаточно, чтобы альфа и омега пахли друг другом так, как обычно пахнут пары, вступившие в близость. Этот запах лучше перекрыть.       После нескольких шагов по коридору, Чимин словно очнулся от наваждения и поэтому эмоции стали чувствоваться ещё ярче. Они не медлили, снова прижались к губам безо всяких прелюдий: Чонгук неизменно держал его за талию, а младший осмелел, оживилось его природное любопытство, и парнишка запустил ладони брату под футболку. Чонгук улыбнулся в губы, поджал живот от прохладных, щекочущих прикосновений, но позволил ему делать с собой всё, что угодно, а позже и вовсе снял футболку, давая омеге нагладиться, насмотреться. Вид смущённого Чимина с румянцем, но с блеском во взгляде стоит того. Пусть делает, что хочет, лишь бы не вспоминал про обидные слова, про другого мужчину и вообще меньше думал — только наслаждался. Заставить омегу забыть о всех заботах и отдаться чувствам — это настоящее искусство. Альфы могут полностью забыться. Когда они сосредотачиваются и получают удовольствие — это запросто. У противоположного пола обычно идёт непрерывный мыслительный процесс.       И Чимин жадно подмечал новые детали. Чонгук ухоженный — нет щетины на лице, грудь гладкая (хотя так может быть от природы) и чисто выбритые подмышки. Чонгук целый день был на работе, но пахнет приятно — собой, стиральным порошком и дезодорантом. А внизу, как у любого альфы, есть будоражащая деталь… Где кубики пресса становятся поясом Адониса (который прямо точёный, господи…), под джинсы спускается дорожка тёмных волос. Чимин не думал, что может ещё больше смутиться, но смог. В итоге прижался лбом к плечу и обнял эту необъятную спину. Чонгук снова не сделал ничего лишнего: не раздевал Чимина, не просил раздеться. Омега захочет — он поддержит, сегодня будет так. Пока младший стесняется.       Оба рухнули на постель и вздохнули с облегчением, ведь стоять было почти невозможно. Чимин сразу оказался на лопатках и с раздвинутыми коленками (его до сих пор смущает такая поза, да всё смущает, что связанно с постелью, а тут ещё и Чонгук…), но в миссионерской, к счастью, они целовались недолго — уже скоро оказались на боку, сплетясь ногами. Разум заволакивало, таяли мысли.       Чонгук, продолжая целовать и крепко обнимать его, вдруг отодвинул свой таз, нарушая их вязкую идиллию. — Чего ты? Всё хорошо, — заверил омега, оторвавшись от губ и открыв потяжелевшие веки. Он положил руку старшему на пояс, так прося придвинуться обратно. Нужно ведь наоборот — ближе... — Это нормально. Я тоже…       Чонгук не хотел, чтобы Чимин чувствовал его эрекцию, с которой он не смог совладать. У него сейчас происходит самый важный момент в жизни: его омега лежит в его постели, в его руках и отвечает ему взаимностью. Альфа чувствует себя влюблённым, уязвимым, растерявшим силу воли и последние крупицы осознанности, а всё равно пытается контролировать ситуацию, чтобы не напугать. Но Чимин просит: — Давай просто будем наслаждаться и остановимся, если кому-то будет некомфортно? Мне всё нравится, иди сюда.       Ну как ему сопротивляться?.. Он придвинулся обратно. Стало горячо и сладко, вот теперь хорошо во всех возможных смыслах.       Так лежали долго, но для обоих время летело слишком быстро. Целовались, переглядывались, целовались и снова смотрели друг на друга влюблёнными глазами. Без слов. В какой-то момент омега потёрся промежностью о его ногу, наверняка случайно, потому что в следующую секунду испуганно дёрнулся, как Чонгук до этого. Старший положил руку на его ягодицу, прижав — чтобы сам не надумывал глупостей и не вздумал прерывать необходимый обоим контакт. Чимина жест пронял до тёплых спазмов внизу и жара в груди.       Чонгук гладил его ногу, скользя длинными пальцами по плавным, упругим изгибам. Чимин кусал губу и смотрел на него ищущим взглядом. — Чего тебе хочется, милый?       Чимин пожал плечами. Уложил ладошку брату на щёку. Читай жест, как: «всё, что угодно, главное, от тебя». — Я всё сделаю. Хочешь, сделаю тебе очень приятно?       Приятно?.. — Хочу, — сиплым шёпотом. Очень хочется… — Ляг на спину.       Старший поднимается, позволяя омеге повернуться. Тот, оказавшись на спине, тут же сводит колени. — Ты когда-нибудь… Получал оргазм от чужих рук?       Младший отрицательно мотает головой, снова чувствуя как ёкнуло в животе (будто полетел вниз на американских горках). Чонгук расстёгивает пуговицу на его брюках и ширкает молнией, выправляя рубашку. Так быстро, без предупреждения… Но очевидно, что «делать приятно» нужно в районе штанов. Чимин закусывает губу. Это происходит как будто не с ним, очень сложно поверить.       Штанины сползают вниз. Вместе с бельём. Освобождаются идеально бритые ноги и полностью гладкая промежность. И кожа нежная, душистая… Чимин всё это сделал для другого. Вон как постарался, глаз не отвести! Но ведь в итоге Чонгук всё это получил. Важно же только это и ревновать к тому, что не случилось глупо — тем Чонгук себя успокоил, откинув неприятные мысли и сходу приступая к делу.       Прохладный воздух щекотал влажную промежность, отчего по телу разбежались мурашки. Омега зажимает ладонью рот. Альфа раздвигает колени шире и склоняется к его животу, берёт пальцами его твёрдый орган. И не раздумывая, не предупреждая!.. пропускает головку между горячими губами.       Всё это происходит в один момент. Такие контрасты заставляют омегу беспомощно ойкнуть и замереть. Обещал же руками… Чимин не знает, куда деть себя, когда губы плотно сжимаются вокруг ствола, головка погружается в горячую мягкость, а влажный язык с давлением гладит уздечку, заставляя увидеть вспышки перед зажмуренными глазами. Он стесняется стонать, потому молча цепляется пальцами за рукава своей рубашки, чувствует себя глупо, лёжа в ней, застёгнутой под горло. Жарко, приходится выдернуть пару пуговиц, чтобы стало легче дышать. — Ты можешь перебирать мои волосы, милый. Очень люблю, когда их оттягивают, это приятно.       Чимин послушно опускает руки и на секунду открывает глаза, чтобы тут же зажмурить из-за слишком возбуждающей картины… На том коротком, смазанном кадре между его раздвинутых ног плавно опускалась и поднималась чёрная макушка, одну ногу подпирало большое, круглое плечо, а длинные пальцы обнимали его бедра. Секундочку посмотрел, а так подробно всё запомнил… Член дёрнулся от умелой ласки и омега не выдержал — одним глазком стал наблюдать за происходящим, поминутно, всё же, зажмуриваясь и отдаваясь только ощущениям.       Кончил скоро, всё-таки подав протяжно голос. О какой-то выдержке речи не шло — Чонгук слишком хорошо это умел, потому что считал своим долгом сначала удовлетворять омегу, а уже потом забирать своё.       Оглушённый младший лежал полминуты без движения, лишь тяжело дыша, но потом чего-то вдруг под ним засуетился, пока Чонгук вытирал губы, пальцы, его живот. Парнишка поднялся, и, схватив за руку, спросил: — А ты?..       Чонгук усмехается, смотря на него снисходительно, игриво: — А я пойду застирывать штаны. Полежи, малыш, дождись меня. Мы выпьем таблетки и заснём вместе.       Альфа чмокает горячий лоб с испариной и выходит из комнаты. Чимин падает на кровать, закрывая лицо руками. Боже, он лежит удовлетворённый и полуголый в кровати Чонгука… Что же они творят! Парнишка заворачивается по горло в одеяло — идти за одеждой совсем нет сил. Он пытается просто пережить эти сильнейшие эмоции.       Происходит что-то очень правильное, сомнений не остаётся. Что же может быть правильнее, чем воссоединение предназначенных?       Но рефлексировать долго не приходится. Чонгук возвращается умытым и в других штанах, приносит ему пижаму, что вызывает смущённую улыбку. Ладно, так и быть: младший выпутывается из убежища, переодевается, они пьют таблетки, глотая воду из одного стакана, и оба падают на кровать. Чонгук привычно обнимает омегу — сзади и всеми конечностями.       Никому не отдаст свою драгоценность. Он только его. — Ты моя радость, — слышит Чимин в полудрёме и улыбается снова.       Быть чьей-то радостью — волшебное чувство.