Снейпрель (сборник драбблов)

      Так бывает под конец зимы, знаете, когда вдруг просыпаешься ранним утром, смотришь в окно на пробуждающуюся природу и думаешь — неужели весна? И ты бежишь на улицу счастливый и даже не боишься простудиться без шапки и колючего шарфа, и ребят соседских, что задирают, тоже не боишься, потому что в душе такое творится, ведь весна!..       А бывает, когда вы так сильно поссорились, что уже кажется, ну всё, не простит она тебя никогда и даже будто бы уже встречается назло тебе с тем лохматым очкариком с Гриффиндора, а на тебя и не смотрит вовсе, будто не было всех этих лет искренней и верной дружбы, будто не ты рассказывал ей о новом таинственном мире и тайком от матери показывал простое колдовство, забравшись на чердак своего старого дома. Потому что только здесь и можно было колдовать — её-то родители оба были магглами, а твоя мать, хоть и редко доставала палочку, но всё же являлась чистокровной волшебницей, и Надзору не к чему было бы придраться. Но ты всё же боялся, ведь мать вдруг могла залезть в тайник за палочкой и, не обнаружив её там, разволноваться, а то и раскричаться на тебя, а отец… Об этом ты вообще предпочитал тогда не думать.       И вот вы сидели там, на захламлённом и пыльном чердаке, прижавшись друг к другу. Ты чувствовал её легкое дыхание на своей щеке, и прядь её рыжих волос щекотала шею, и было так уютно. Ты показывал ей сначала только Люмос, но ей и этого было достаточно, она шептала восторженные слова тихо, чтобы себя не выдать. А потом ты зачем-то наколдовал нелепый цветок, перепутал заклинание, хотел лилию, а вышло то, что вышло. Но она вдруг быстро чмокнула тебя в щёку и вдохнула аромат цветка, тут же чихнув и… потом вы хохотали, пока внизу не заслышались тихие шаги матери. Ты с грацией пантеры пробрался в гостиную, чтобы спрятать палочку, пока мать шарилась на кухне, затем так же неслышно вернулся за Лили, чтобы показаться с ней уже матери, словно вы только что вернулись с прогулки.       И уже вечером, зайдя поцеловать тебя, такого взрослого, десятилетнего, мать словно между делом шепнула тебе: «Она очень милая, правда?» И ты тогда пробурчал в ответ «угу» или что-то вроде того, и мать, поняв, что беседы не выйдет, вздохнула и ушла к себе…       И вот вы, дружившие с десяти, поссорившиеся в шестнадцать, когда ты уже давным-давно осознал, что никогда не любил её как друга, смотрите друг на друга исподлобья, делаете вид, что не замечаете… И вдруг ты, словно бы случайно, подходишь к ней, найдя ничтожнейший из поводов, и просишь отойти поговорить, и она вдруг соглашается и даже берёт тебя за руку, почти как в детстве.       И вы стоите там, у яблони, кажется, оба смущаетесь, она серьёзна, но ты же видишь, что она уже не может на тебя злиться, что ты всё тот же, да и она, под слоем взрослого, напускного, всё та же девчонка, прижимавшаяся к тебе на пыльном чердаке старого дома. Вы разговариваете, улыбаетесь даже, и тебе кажется, что вот-вот сейчас ты скажешь ей или она сама поймёт, почувствует всё то, что чувствуешь ты, и ты держишь её руку, фарфоровую нежную кожу, а ветер так красиво треплет её волосы… и когда кажется, что уже вот-вот…       Он подходит со спины, по-собственнически её обнимает и целует в шею, а она, отворачиваясь от тебя, улыбается ему и просит оставить вас. Он кривится, но отходит совсем недалеко, наблюдает за ней, словно хозяин за резвящейся на солнцепёке милой собачкой, которая всецело принадлежит только ему.       И волшебство момента вдруг лопается, как воздушный шарик, ты больше не улыбаешься, на автомате что-то говоришь и даже саркастично шутишь, но солнце словно прячется в этот миг с горизонта и тянет холодным, ледяным ветром.       Так бывает под конец зимы, когда кажется, что пришла весна, новая жизнь и теперь всё обязательно будет по-другому.       Но это не весна.       А только обманщица-оттепель, ведущая за собой ещё по-зимнему холодные ветра, снега и застывшие внутри тугим комком, непролитые слёзы.