time to love

Нежные лучи мартовского солнца просачивались через узкую расщелину в деревянной стене, своим светом вызывая яркий блеск в янтарных с желтыми и голубыми крапинками глазах. Чонгук заносит над белоснежным холстом жёсткую кисть, в несколько движений прорисовывая обнаженное тело. На лице мужчины читалась сосредоточенность и спокойствие — предвестники шедевра. Черные брови слегка были сведены к переносице, худые, с резко проступавшими скулами щеки, плоский широкий лоб, сильно отодвинутые к затылку уши — каждая частичка тела была в напряжении, не позволяя расслаблению проникнуть внутрь. На янтарного цвета глаза с тяжёлыми веками спадали завитки черных как смоль волос, немного закрывая обзор и придавая обладателю чуть растрепанный вид. — Всё не то, — после нескольких динамичных мазков, откидывается назад Чон, потирая воспалённые от недостатка света глаза. Мужчина бегло оглядывает свою мастерскую, что представляла собой обширное, с высоким потолком, помещение. В нем привычно пахло красками на любой вкус и толченным углем. Посредине стоял грубый дощатый стол, укреплённый на козлах, на котором лежали все необходимые принадлежности. Брюнет плавно переводит взгляд на свой широкий стол, что, в отличии от всей мастерской, был в идеальном порядке: карандаши, кисти, альбомы лежали на нем один к одному, ножницы и другие инструменты висели на крючках, а позади, на полках вдоль стены, виднелись аккуратно расставленные тома украшенных рисунками рукописных книг. Чонгук шершавым языком проводит по темно-красным, как вино, губам, приподнимаясь со стула. Тяжелые шаги, приправленные скрипом старого дерева под ногами, развеяли некогда царившую тишину в просторной комнате. Кисть не слушалась, а любые мазки выходили криво и смазано, от чего досада острыми зубами впивалась в руки художника. Он плотнее задергивает фиалковый кафтан, сильнее кутаясь в красный шарф, что был небрежно наброшен в защиту от мартовской стужи, не щадящей даже детей. Шаркающей походкой доходя до бледно-голубых ворот, на которых красовались золотые лилии, точно это были врата в Рай, Чонгук приоткрывает громоздкую дверь, впуская пронизывающий ветер в помещение. Прогулка сейчас была жизненно необходима. Неторопливо отмеряя широкие шаги, художник минует узкие улочки, вдоль которых посажены разнообразные извилистые деревья, представляя собой единую живописную картину в безжизненный месяц весны. Красная черепица на каждом из домов, кирпичные арки, что создавали ощутимый контраст между тусклым небом и пёстрыми зданиями, дразня мужчину безвкусным цветовым сочетанием. Нежная голубизна сицилийского неба расстилалась, словно дорогой шелк, не имея ни единого изъяна. Чон, выгнув бровь, минует ларьки, осматривая их содержимое и мысленно аплодируя его малоценности в сравнении с миром вокруг. Вот Шарлин, которая торгует глиняными горшками, разрисованными пёстрыми арабесками, вот Байро — старый мясник, на прилавках которого всегда висели мясистые туши жирных свиней с широко раскрытыми, развороченными вплоть до позвоночника боками. Гук на это лишь морщится, стараясь быстрее пройти нелюбимый прилавок, от которого веяло кровью и смертью. Художник каждый день обходил старые цирюльни, винные и продуктовые лавки, вдоволь заставленные товаром, кварталы проституток, гостиницы, разговаривал со стариками, что повидали многое в своей жизни, каждый раз вдохновляя своими рассказами молодого мастера. Мощенные улицы и трель далекого пастуха немного успокаивали душу, позволяя сладкой беззаботности взять над ним вверх. В Сицилии всё как обычно. Чонгук не знает, почему все ещё ходит по этому городку, когда каждый сантиметр был давно изучен, перенесен на твердый картон, когда каждое лицо было знакомо, не вызывая никаких эмоций. Все было обычно, рутинно. Сердце молчит и едва ли бьется при виде чего-либо — это не для художника. «Сознание заканчивается там, где следует тело», — вечно повторял про себя мастер, пожираемый рутиной. А потом появился он. Своим васильковым плащом стирая все границы сознания бедного художника, без спроса поселяется в нем. Одно движение полных пурпурных губ, несколько непринужденных мазков по папирусу. «Счастье бывает только на том свете». Ложь. Счастье — держать его ладонь в своей, пока пушистая кисть касается водной глади, окрашивая ее в каштановый — цвет его пышных волос, длина которых полностью закрывала уши, струясь вдоль тонкой шеи к худым плечам. Чонгук свою музу именно в тот день обрёл, словно мимолётное явление, призрака в своих огрубевших руках удержать сумел. А имя этому ангелу, что каждый раз в ворота мастерской плавной походкой входил, — Юнги. Дни Гука обретают доселе невиданные цвета, словно до этого он и не жил, не чувствовал эмоций, не управлял собой, что сейчас вовсе не представлялось возможным. Одно горячее дыхание на своих губах — новый смысл жизни. Единственный взгляд из-под опущенных ресниц — Чонгук готов весь мир к его ногам бросить. Каждая кристальная капелька на фарфоровой коже — воистину произведение искусства. — Ты запомнишь меня навсегда? — лукаво улыбается Мин, аккуратно целуя в ушко художника. — Человек проходит. Лишь произведения искусства бессмертны, а ты — мое самое бесценное искусство, — мягко говорит Чон, взгляда не отрывая от работы, не хочет в омуты напротив заглядывать, знает же, что не отведет глаз. — Люблю, когда ты говоришь умными словами, — целует смеясь его в шею Юнги, чувствуя, как умелые руки усаживают на колени. — А я люблю тебя, — завершает Чон, аккуратно накрывая чужие пухлые губы своими. В этот день поднялся страшный ветер: неистовый ураган пролетел над всем городом, разрушил пестрые навесы, залил потоками воды усыпанные песком дорожки, нечестно отобрал у людей их дрожащие лавки несбыточных мечт и верно похоронил любовь, греющую души несчастных. Тогда-то судьба забрала ангела. Ангелы ведь всегда возвращаются на небеса, верно? А разве судьба не сводит людей, а разъединяет? Людей — нет, ангела и человека — да.

***

— Знаете, ребята, — прокашлявшись, говорит пожилой профессор, стоя около картины в музее. — Если хотите стать знаменитыми, влюбите в себя художника, а потом разбейте ему сердце. Вы будете узнавать себя в его работах спустя годы. — Картина «angelo» была написана великим художником Леоном Граначчи фар Чонгуко во имя его первой и единственной любви, — завершает свой рассказ профессор, осматривая толпу весьма заинтересованных студентов. Все с замиранием сердца рассматривают картину, на которой меж цветущими апельсиновыми деревьями живет тот, кого в ранг святых вознесли: хрупкий обнаженный юноша с длинными крыльями, укутывавшими его естество. — Так на тебя похож, — шепотом, чтобы не привлечь ничьё внимание говорит Чонгук, обнимая Юнги со спины, оставляя лёгкий поцелуй на макушке. — Да ну, бред какой-то, — отмахнулся парень, и вправду находя сходства. — Точно похож, прям один в один. — Глупости все это, Чонгук. Идём лучше перекусим: я безумно проголодался. Человек проходит. Лишь произведения искусства бессмертны.