Дефицит

Если когда-нибудь настанет такой день, что мы не сможем быть вместе, оставь меня в своём сердце. Я буду там всегда. Алан Александр Милн «Винни-Пух и все-все-все»

Перед выходом из автомастерской Тэхён застывает перед зеркалом в кабинете: интересно, о чём мастер думает, когда смотрит на себя? Тэхён, очевидно, ни о чём хорошем, даже цепляется взглядом за открытое уродливое плечо, чтобы подтвердить свои мысли. Жизнь порой не щадит. Жизнь подарила родителям Тэхёна сына, но те не подарили ему себя. Жизнь, как оказалось, наделила удивительной внешностью, мягкими чертами лица, бархатными, но потом всё забрала. Из ног на голову перевернула каждый день, ни следа не оставила от обаятельной лучезарной улыбки, которая расцветала благодаря полным горячим губам ежедневно. Теперь они бескровные и сухие, покрываются новыми трещинками снова и снова, как и тело, как и то, что под бледной кожей, на которой слишком ярко мерцают одинокие родинки, как те самые сеульские огни, из-за которых больно. Когда-то Тэхён в них верил. Он, как и попросили, закрывает автомастерскую, до сих пор не понимая, как ему, постороннему человеку, доверили ключи, ведь так, как попросили потом, он (ожидаемо) не делает. Не выбрасывает. А если их найдёт кто-то недобросовестный? Более недобросовестный, чем он сам. Простая логика — Тэхён оставит важную вещь у себя, надёжно спрячет в квартире: сейфа, конечно, нет, но пустующий кухонный шкафчик идеально подойдёт. Если размышлять о том, как поступил Тэхён, то не укладывается в голове. Он с каждым шагом всё яростнее мотает головой и начинает ненавидеть себя ещё сильнее: молодец, всё испортил. А было что? Нашлось. Для того, у кого всё постоянно валится из рук, нет труда найти новую неприятность. Тэхён даже не удивлён, он привык жить с подобными ощущениями. Потёртые длинные джинсы таскаются по асфальту, собирая пыль и чужие следы. Ким похож на подростка, которого не заботит ничто и никто, но он, как минимум, давно не подросток. Мимо на бешеной скорости пролетает велосипедист, но Ким не шевелит ни одним мускулом, пиная подошвой небольшой камешек на пути. Вот бы его кто-то так взял и допинал до конечной точки — идти самостоятельно, не зная, куда, очень сильно утомляет, если честно. Тэхён оказывается на лестничной клетке своего этажа как раз в тот момент, когда дверь в квартиру Ханыль открывает неизвестный парень. Тот выглядит высоким и худым, растянутая спортивная одежда свисает, из-за чего образ кажется домашним, что наталкивает на определённые выводы, а на плече болтается бесформенный портфель. — Здравствуйте, — тихо говорит Тэхён, из-за чего парень удивлённо оборачивается, резво замахав в знак приветствия рукой. — Привет! Только не говори, что Тэхён — это ты! — выпаливает тот на одном дыхании, отбросив все формальности. — Если это ты, то Ханыль всё приуменьшила… Я перестану ей доверять, — заходится тихим смехом. Неизвестному почти столько же лет, как и самому Тэхёну, а его вытянутое лицо выглядит действительно искренним и беззаботным: шоколадные глаза блестят глазурью из-под густых ресниц, а забавно вздёрнутый нос украшает пирсинг. — А ты?.. — неловко машет рукой Тэхён, пытаясь дополнить фразу. — Хосок, — тут же ему отвечают, — заходи, а то мне будет скучно. — парень дружелюбно кивает на дверь. Тэхён долго не думает, потому что причин для отказа ноль: он никуда не спешит, никто его не ждёт. Почему бы и нет? Квартиру он помнит вплоть до кухни, поэтому, разувшись, ступает именно туда, аккуратно садится на изученное ранее место и окунается в чувство дежавю: всё также слышен шум телевизора. — Так как тебе тут? — спрашивает Хосок, раскладывая вещи. Это продукты: множество фруктов, несколько пачек молока и хлопья, которые привычными движениями раскладываются по шкафчикам и холодильникам, которых два. А затем появляются и пачки с лекарствами, баночки с, Тэхён предполагает, витаминами, которые отправляются в аптечку, спрятанную под раковиной. — Честно говоря, не знаю. Я здесь всего пару дней, — «а уже успел натворить дел». — О, не переживай, — машет Хосок рукой, комкая в руках опустевший пакет, и бросает тот в одну из выдвижных полочек, — всё обязательно наладится. Знаешь, всегда так кажется сначала — ничего не будет нормально, а затем хоп, — хлопает он в ладоши, — и ты даже не помнишь подобных мыслей. — Хосок тоже садится за стол, принимаясь увлечённо обрывать виноградинки с крон, которые принёс с собой, в глубокую тарелку с узорами. — Именно поэтому и говорят, что надо уметь выходить из зоны комфорта. Для счастья. — А если я не входил в неё? — М? — не понимает Хосок, бросая на опечаленного Тэхёна мимолётный взгляд. — В зону комфорта. Парень прыскает от смеха, прикрываясь рукой, а затем бросает в рот виноградинку, начиная увлечённо жевать. Та наверняка слегка кислая, потому что Хосок морщится, смешно высовывая кончик языка. — Ты меня озадачил, — признаётся он, но, несмотря на это, находит, что сказать, — если ты не в зоне комфорта, то надо её найти. Для чего? Хороший вопрос! Чтобы из неё выйти. За свои много лет жизни я понял лишь одно — искать во всём смысл чревато плохими последствиями, а ещё от этого иногда страдает операционная система. — Операционная система? — Карма твоя, дурачок, — смеётся Хосок, — я прям чувствую, как сильно твой жёсткий диск перегружен. Тэхён задумчиво поджимает подбородок, выпячивая нижнюю губу, но решает сильно не впадать в омут мыслей, отвлекаясь на звук чайника. И когда Хосок успел его поставить на плиту? Парень спешит к нему, пока тот не начал сильно свистеть, и, спросив, будет ли Ким чай, наливает кипяток в три кружки. Пар распространяется по кухне вместе с малиновым запахом, который обволакивает так, словно в жизни никаких проблем, кроме того, что чай стынет слишком долго. — Чёрт, уже три, — чертыхается Хосок, взглянув на циферблат часов, и в ускоренном темпе расставляет на подносе, рядом с кружкой чая, полезные, на непридирчивый взгляд Тэхёна, еду и закуски. — Секунду. Тэхён удивлённо наблюдает за тем, как парень спешит в ту комнату, откуда доносится тихий гул, возвращаясь через минуту с новыми силами для разговора. Он всучивает Тэхёну в руки кружку, предусмотрительно (Ханыль наверняка взболтнула даже о такой мелочи) бросив в неё чайную ложку для удобства, и собирает в маленький хвостик на голове светло-русые волосы. Те мерцают при дневном свете, а Хосок ещё и садится у окна, что добавляет его внешнему виду необычайной святости. — А ты?.. — неловко начинает Тэхён. — Сын Ханыль? — Боже упаси! — чересчур громко восклицает Хосок, заходясь смехом, и хлопает себя по коленям в приступе хохота. — Если бы я был её сыном, то сошёл с ума! Она же постоянно спрашивает о личном. Я ей однажды сказал «есть лайфхак: чтобы нос был маленьким и курносым — не надо совать его не в своё дело», а она не послушалась. Вот поэтому, так и знай, у неё на переносице вылезла горбинка, — серьёзно говорит парень и поворачивается к Тэхёну профилем, проводя по своей переносице указательным пальцем, — видишь, какая идеальная? Тэхён сначала даже не моргает, но, наблюдая за тем, как довольно Хосок улыбается, тянет уголки губ вверх, не в силах противостоять. Этого никуда не деть — рядом со счастливыми людьми на душе становится спокойней. — У тебя тоже с этим порядок, — делает вывод Хосок, осматривая нос Кима, а затем хлопает того по плечу. — Так что мы адекватные в этом дурдоме! — Ханыль тоже говорила что-то подобное. Почему? — О, ты не в курсе, — удивляется Хосок, — я тебе клянусь, что здесь почти каждый с прибабахом. На каждом этаже по две квартиры, на первом: бабушка, которая постоянно варит сливовое варенье, даже тогда, когда не сезон, и неизвестный никому дед с котом, которые не высовывают носа дальше порога. На втором этаже: муж с женой, которые могут сойти за нормальных, но постоянно на работах, и бабушка, которая постоянно варит сливовый компот. Я не знаю, что за мания, возможно, они подружки и общаются по телефону. На третьем этаже какие-то наркоманы, что постоянно ссорятся: Чонин жалуется, что ночами невозможно спать. На четвёртом этаже порядок, как понимаешь, а на пятом видимо клоны тех самых наркоманов, которые, по логике, мешают спать тому пацану, который обитает на крыше. — Чонин? — переспрашивает Тэхён. — Ну да, сын Ханыль, — кивает Хосок, — за стеночкой. — парень указывает в ту сторону, куда относил поднос. — А он?.. — Не ходит, к коляске привязан, как рыба молчит почти всегда, вот Ханыль и болтает без умолку со всеми, кто попадается под руку. Ненадолго кажется, что Земля поглощается чёрной дырой, и ноги Тэхёна чересчур реально сводят болезненные судороги, из-за которых тот хватается за лодыжки, согнувшись пополам. Он знает, каково это — не иметь возможности встать. — Парень, всё… норм?.. — обеспокоенный голос выводит Тэхёна из самого страшного места. Из кошмара, наступающего на пятки. Хосок с округлившимися глазами протягивает стакан воды, за который Ким хватается, как за спасательную шлюпку. Он пьёт большими глотками, из-за чего струя воды ползёт с уголка губ вниз, разбиваясь о льняную ткань с мнимым грохотом. — Я думал, ты с ним познакомился, — жмёт плечами Хосок, — по глазам вижу — хочешь, но это не в моей компетенции, я всего лишь наблюдаю за ним, пока Ханыль на работе. Он нелюдим, клянусь. А глаза у Тэхёна действительно такие — просят и умоляют, но совсем о другом. Хочется забыться. Хочется, чтобы конечности не сводило об одной лишь мысли… Он не вынесет подобной встречи, ему нестерпимо от простых слов. Любопытно, конечно, как выглядит Чонин: насколько у того опущены уголки глаз, раз он закрывается даже от родной матери. Наверное, если бы с Кимом кто-то был в том аду, через который прошёл, — он бы цеплялся руками и ногами, потому что в одиночку донельзя несносно, но нельзя судить по себе о каждом. Да и, в принципе, судить — нельзя. Тэхён, пытаясь ровно дышать, узнаёт о том, что сидеть с Чонином — подработка Хосока, но с парнем они не друзья, несмотря на несколько лет хоть и необычного, но общения. Они в нормальных, если можно так назвать, отношениях. Больше новый знакомый ничего не рассказывает, кроме нескольких интересных фактов о коммунальных платежах и о том, что раньше Ханыль сушила вещи на крыше, пока там не обосновался новый жилец, а Ким ещё долго прижимается спиной к двери квартиры, думая… о мастере, да. Тело держится в напряжении само по себе, а одиночество, о котором Тэхён пытается не вспоминать, шепчет на ухо, что каждый из людей по-своему одинок. И парень думает, конечно же, о мастере. О нём, проклятом, и к нему, проклятому, боязно шагает на крышу, потому что отчаянный, потому что выбора нет, выхода нет. Точнее, только один на горизонте. Пробовать снова, а затем снова, пусть и по несколько раз на дню, потому что тянет, потому что необъяснимо, потому что беззаветно. Но на сегодня уже радикальность исчерпана, поэтому Тэхён, приоткрыв ту самую металлическую дверь, не ступает дальше. Сползает по стенке вниз и сквозь щель наблюдает за тем, как трепещут листья и лепестки на лёгком ветру. Тэхёну просто нужно успокоение, которое он находит в таком положении. Точнее, рядом с тем, кто сидит в собственноручно созданном саду, наверняка ничего не подозревая, и перебирает пальцы, прокручивая на безымянном кольцо, но не в попытке снять. Кажется, касаясь его, мастер находит свой личный вид успокоения. Не укладывается в голове очевидное: мастера оставил кто-то. Или он. Но факт остаётся фактом — каждый по-своему одинок. А Тэхён, лбом упираясь в дверной косяк, наконец понимает, позабыв о всяких там работах: он бы мастера ни за что не оставил, ни за что не отпустил. Да какой дурак посмеет? Это бред. Тэхёну говорили, многим раньше, что под грубыми оболочками скрываются самые нежные натуры, и он приверженец данного мнения. Колючками не покрываются, потому что сладко. — Хэсу, аккуратней! — прикрикивает Чонгук, когда дочь носится мимо стеллажей с цветами с невообразимой скоростью. Их огромное количество, ими, красочными, заставлено всё, поэтому логично, что нужно спокойно передвигаться между рядов, а не пытаться устроить всемирный переворот, действительно рискуя всё разрушить, ещё и себя поранить. Девчушка смеётся, хватаясь за живот, чуть не опрокидывая металлическое ведёрко, полное льда, и бежит в другой конец магазина вприпрыжку, игнорируя любые «откуда у тебя столько энергии», «пожалей отца». На ней, такой маленькой, лёгкое воздушное платьице, из-за чего Хэсу кажется невесомым пушистым пёрышком, способным облететь весь мир. Чонгук улыбается, наблюдая за тем, как маленький хвостик, который он кое-как сам завязал (пройдя через огонь и воду), болтается на затылке, и трёт устало переносицу, вспоминая, что ему сегодня надо обязательно отправить данные о заказе новой партии цветов, а он ещё даже не определился с тем, какие именно нужны. Непросто быть предпринимателем. Вокруг по-весеннему светло, потому что стены цветочного магазина заменяют окна (все, кроме одной из четырёх), поэтому можно наблюдать за тем, как люди спешат, а они, в свою очередь, имеют возможность лицезреть то, как по небольшому помещению носится маленькая девочка с широкой улыбкой. Хэсу, вся такая ослепительная, очень вписывается в атмосферу. Если быть точнее, то дополняет её, даже создаёт, потому что цветам мало мерцания солнца, им нужно что-то большее для того, чтобы радовать других. — Хэсу, лучше помоги мне! — смеётся Чонгук, когда дочь прислоняет ладони к окну, а затем и нос, из-за чего люди, проходящие мимо, видят хрюшку, а не человека. — Пап! — вскрикивает та, из-за чего стекло покрывается тонким слоем влаги, заставляя забыть обо всём: Хэсу начинает рисовать сердечки. — Ну спасибо, — вздыхает Чонгук, подпирая ладонью подбородок, и начинает грызть кончик ручки, раздумывая. На столе у него абсолютный беспорядок: дизайнерские ленты, стразы, обрывки упаковочной бумаги, в которую умело заворачиваются букеты, и разнообразие фломастеров, которые отношения к цветочному бизнесу не имеют — Хэсу любит рисовать на стенах. Именно поэтому в магазине всего лишь одна (подальше от греха). Но и та, единственная, запятнана яркими девчачьими рисунками, хотя, в принципе, это совсем не страшно — многие покупатели хвалят за изобретательность. Рекламный ход, пропагандирующий позитив и блестящее настроение. — Пап! Чонгук резко вскидывает голову, находя взглядом еле виднеющуюся Хэсу. Она цепляется фалангами пальцев за края стола, который выше неё, пытаясь что-то спросить, из-за чего парень выжидающе смотрит, отложив все дела. На лице дочери сменяются эмоции от любопытства до восторга и наоборот, когда в радужках глаз мелькают вопросительные знаки. — Внимательно тебя слушаю, — нежно говорит Чонгук и тянет к Хэсу руку, чтобы потрепать по пухлой щеке. Это у неё от него, впрочем, как и все остальные отличительные черты. Хвала небесам, что у Чонгука с возрастом образовались скулы, о которые и порезаться страшно. Он благодарен, что не выглядит так, как прежде: слишком мило, учитывая ещё и большие передние зубы. — Пап, а вот кровь — красная? — Красная, — кивает Чонгук, с интересом склоняя голову. — А почему тогда вены — синие? — непонятливо округляет глаза Хэсу и протягивает Чонгуку две руки, поворачивая запястьями то к нему, то от, чтобы рассмотрел и поверил в истинность такого заявления. Чонгук медленно прикрывает глаза и выдыхает, пытаясь найти простому вопросу простое объяснение. Но он в этом, увы, не силён, а под внимательным детским взглядом вообще теряются магическим образом все вразумительные доводы. А предупреждали, что ребёнок — это уйма вопросов… Если бы Чонгук воспитывал Хэсу один, то и вовсе сошёл бы с ума, потому что то, о чём она спрашивает... Некоторые мысли ни разу не посещали голову Чонгука за добрые двадцать два года. — Почему синие? — переспрашивает Чонгук, хлопая ресницами. Пытается выиграть время. — Папа, ты что, не знаешь?! — Хэсу прикрывает поражённо ладонью рот, а Чонгук спешит убрать разочарованное выражения лица с её милой мордашки, резко начав жестикулировать руками: — Я всё знаю! Как ты смеешь сомневаться? Хэсу сначала смотрит с подозрением, но затем Чонгук придаёт своему виду уверенности, откидываясь на спинку стула, и трёт задумчиво подбородок, убедительно поглядывая искоса на дочь, слушает ли. — Значит так, по венам бежит кровь, верно? — Хэсу согласно кивает, играясь с бордовой веткой георгины, которую стащила из уже собранной композиции. — Чем светлее кожа, тем сильнее они видны, знаешь? — дочь устало вздыхает, кивая, и принюхивается к лепесткам, довольно морща носик. — Белое солнце на закате кажется красным, а небо может иметь разнообразные цвета, замечала? Например, от белого до… — Пап, — перебивает Хэсу, взмахивая цветком в угрожающем жесте, — ты всё-таки не знаешь! Чонгук возмущённо вскидывает брови, наблюдая за уверенными в себе чёрными глазами, и перегибается через стол, оказываясь совсем близко к Хэсу, из-за чего та фыркает, потому что ей не нравятся новые мускатные духи. — Синие вены — обман зрения, — заговорчески шепчет Чонгук, открывая великую тайну, в любопытно подставленное ухо, — они могут казаться синими, зелёными, даже чёрными в зависимости от света, которым на них светить. Если посветить на кожу синим — вены нельзя будет рассмотреть вообще, а если красным, то они будут казаться тёмными лини... — Так, — обрывает речь Хэсу, — почему вены синие? Сдвинув брови к переносице, Чонгуку хочется позорно захныкать от бессилия и упасть на пол, замотав ногами в истерике: нужен адвокат. Чонгук расстёгивает несколько пуговиц воротника лазурной рубашки, чтобы напиться воздухом вдоволь, но, сделав вдох, лишь утыкается взглядом в свои бумажки, внезапно делая вид, что очень занят. — Я очень занят, — бормочет Чонгук, надеясь спастись. Хэсу выпячивает губы, словно расстроена и обижена, но спустя секунду начинает кружиться в центре помещения, представляя, что балерина. Она поднимает руку с цветком вверх, разворачивая к нему своё лицо, как подсолнух с солнцу, и напевает что-то лирическое и неразборчивое (на другом языке, выдуманном) под нос, двигаясь в такт. Выглядит так красиво, что заставляет жалеть. О том, что с собой нет фотоаппарата, объектив которого Хэсу так сильно любит, а он — её. — Пап! Я хочу себе бордовые вены! — восклицает Хэсу и смотрит так, словно Чонгук может исполнить это желание по щелчку пальцев. Если бы он мог... Он ерошит волосы, приводя извилины в работу, а пряди в беспорядок, и поднимается, чтобы подхватить Хэсу на руки. Та сначала отпирается, поскольку зачастую обожает передвигаться сама, но затем с удовольствием обвивает шею Чонгука руками и тычется своим лбом в его, смеясь. Две капли воды. От неё пахнет карамельными конфетами, которые Чонгук запрещает есть в огромных количествах и прячет на самой верхней полке. — Лучше скажи, какие заказать цветы, — мурлычет Чонгук, надеясь на помощь опытного работника. Хэсу задумывается лишь на секунду, а затем поднимает руки ввысь, показывая кому-то чересчур высокому цветок в руке. — Такие! Хочу такие! Много-много! — смеётся она, пытаясь танцевать у Чонгука на руках, из-за чего тому приходится крепче её держать. — А называются они как? — хитро спрашивает парень. — Твои любимые, ну. — Ге… — задумывается дочь, вспоминая. — Гео... Хэсу резко оборачивается, как и Чонгук, на звон колокольчика над дверью, и начинает улыбаться шире прежнего, когда в лицо бьёт порыв пусанского тёплого ветра и обаятельная лучезарная улыбка, которая расцветает благодаря полным горячим губам. — …ргины, — дополняет название низкий голос.