Дефицит

Наконец он все же набрался храбрости настолько, что решился признаться в собственной трусости. Николай Носов «Незнайка на Луне»

Ханыль не унимается, заставляя стол едой так, что не остаётся места даже для того, чтобы положить руку: тарелка на тарелке. Среди изобилия блюд больше всего риса и кимчи, судя по всему, с красным перцем, из-за чего в глазах Тэхёна на секунду вспыхивает одобрительный блеск. Где-то в самом конце, под стеночкой, хинкали, которые пахнут горелыми мостами, и множество приправ в уже разорванных ранее пакетиках, из-за чего пряно щипают стенки носа на расстоянии. Тэхён двигается вместе со скрипящим стульчиком так, чтобы освободить место рядом для Суа, которая возвращается из уборной, и сталкивается (совершенно случайно, да) плечами с неподвижным мастером, который и бровью не ведёт, пытаясь продырявить взглядом и без того несчастный стол в стиле «хай так». — Лица на тебе нет! Что случилось?! — пугается Ханыль, тоже присаживаясь за стол, отчего совсем тесно становится, как в сказке про рукавицу, и разглядывает побледневшую Суа, на которую Тэхён тоже обращает всё внимание. Та сглатывает, поджимая пересохшие губы, и мотает головой, мол, всё хорошо, хватая со стола упаковку апельсинового сока, чтобы побольше себе налить. Глаза Тэхёна округляются, ведь Суа не одобряет все, кроме томатного, и парень легко касается её предплечья, взглядом спрашивая, что случилось. Та отмахивается уже рукой, опустошая стакан, и вытирает мокрые губы запястьем, без раздумий подливая себе ещё. — Так, может, тебе соджу? Чего ж вы сразу не сказали, что хотите выпить? — смеётся хозяйка квартиры, из-под стола выуживая несколько предусмотрительно спрятанных бутылок алкоголя по 0,75. Те оказываются в самом центре, нашлось местечко. Тэхён пытается сказать «мы не пьём», но потом он вспоминает своё «я не курю», лживое, как оказалось, вспоминает, что храбрость нужна вообще-то как никогда, и тянет руку к одной из стопок. На тех видны отпечатки и пылинки, которые можно сдуть одним простым движением губ. — Мы пришли сюда по делу, а не пить, — резко вставляет мастер, пресекая попытку надраться, из-за чего Тэхён замирает, не в силах ни дальше рукой двинуть, ни убрать. — По делу? По какому делу? — спохватывается Ханыль. Она накладывает себе палочками побольше еды, уже что-то активно пережёвывая, и поглядывает время от времени на каждого из гостей. Тэхён (честное слово) пытается ответить, чтобы даже не дрогнул голос, как вдруг пугается резкого звука освежителя воздуха, который припрятан на высоком серванте, и подскакивает на месте, приложив к груди руку с безмолвным и ошеломлённым «господи». — Тэхён решил, что может сушить вещи на крыше, — объясняет мастер, непонятно взглянув на Кима. — Ханыль, ведь у нас соглашение? Посвяти нового жильца в правила, пожалуйста. Ким, очухавшись и поправив складки на одежде, чтобы отвлечься, переводит на Ханыль выжидающий взгляд, в котором «нет, скажите, что это у нас с вами соглашение» и прикусывает щёки изнутри. Кажется, женщине разборки не нравятся, поэтому она, чокаясь с Суа стопками, опрокидывает в себя соджу залпом, закусывая кимчи, а Тэхён переводит поражённый взгляд на лучшую подругу, которая тут же наливает по второй. — Суа! — восклицает он. — Ты же за машиной приехала! — Я переночую у тебя, — отвечает та, рыская в миске с салатом, рискуя найти сигаретный пепел. Либо прячет взгляд, либо действительно хочет все оливки себе. Тэхён теряет дар речи, серьёзно, а мастер ещё и добавляет почти неслышно: — Сумасшедший дом… — заталкивая в рот груды белоснежного риса. У Кима кругом голова: ему и то надо, и то надо, поэтому он расставляет приоритеты, сжимая покрепче палочки для еды, и останавливает ими Ханыль, которая тянется к новой порции хоть чего-нибудь, и смотрит на неё, требуя продолжить (точнее, начать) разговор. Та вздыхает, из-за чего грудь и плечи опускаются, а затем вытирает кончики губ фартуком. — Ладно. Письменного договора нет, — смотрит она на мастера, — но есть устный, — переводит Ханыль взгляд на Тэхёна, заранее зря обрадовавшегося. — Поэтому не мне решать, я в ваши разборки не хочу лезть, мальчики. Мастер удовлетворённо хмыкает, продолжая есть, словно пытаясь отвлечься от внешней обстановки, и не замечает, как пачкается подбородок в кисло-сладкий соус (либо же просто игнорирует, как умеет это делать), а Тэхён вдруг буднично прислоняет к коже мастера салфетку, сразу же пугаясь своих странных действий. — Руку убрал, — сипит мастер, превращаясь в столетний камень. Зря Тэхён думал, что тому нет и тридцати... Ким, не пытаясь оправдаться, рваными движениями отдаляется и садится ровно-ровно, словно кем-то придерживаемый, и краем глаза видит, как щёки Суа, пьющей одну за одной то в одиночестве, то с Ханыль, преждевременно пьяно краснеют, предвещая неладное. Хочется закурить. — Пойдите на компромисс, — пожимает Ханыль плечами. — Нет, никаких компромиссов с ним, — выделяет мастер последнее, криво глянув в сторону Тэхёна, из-за чего кожа того превращается в гусиную. Он вдруг чувствует себя так, как в первый день визита, и настенные часы стучат, стучат… — Я тоже хочу… острую еду! Почему нельзя такое?! — капризничает Хэсу, притворно хныча. Она никогда не закатывает настоящих истерик с того момента, как исполнилось три, будто заколдовали, не умывается слезами, как это бывает у детей. Для подобного поводов нет — всё идеально. Настолько идеально, что не подкопаться, пусть и говорят, что идеального нет. Любящие родители, которые ни разу, ни разочка не думали всерьёз «как сложно», уделяют ей каждую свободную минуту, секунду, занимаются развитием на полную катушку — никто не разговаривает так хорошо в три с хвостиком, это факт. — Детям нельзя острое, — невозмутимо отвечает Чонгук, улыбаясь, и начинает мычать, пережёвывая еду, за что получает толчок в бок локтем: — Зачем дразнишь её? Что за довольное лицо? — Не бубни, — морщит смешно нос Чон, поворачиваясь к борцу за «всё детям, даже вредные конфеты», и щёлкает по лбу. — Острое детям нельзя. — а затем вновь поворачивается к Хэсу, обиженно жующей лист салата. — Есть куча другой еды. Повкуснее. Дочь закатывает глаза и тяжело вздыхает, тряхнув головой, из-за чего два хвостика-пальмочки с закрученными кончиками забавно болтаются, а затем показательно запихивает в и так полный рот ещё один лист салата. — Хэ-эсу-у-у-у, — зовёт Чонгук, подхватывая палочками острую лапшу, и дует на неё в попытке остудить (для себя, конечно). Та выглядит очень вредно — перемазана соусом, от которого исходят вайбы преисподней, наматывается на деревянные одноразовые палочки, случайно найденные в кухонном шкафчике, подобно змеям, и... — Чонгук! — Да что? — смеётся парень, запрокинув голову, и получает новый толчок в бок, где стопроцентно вылезет синяк на утро. Вторую половинку надо обвинить в абьюзе. — Знаешь, папа, — подпирая ладонями подбородок, начинает цветочным голоском Хэсу, сидя на высоком стульчике напротив, — ты всё выдумал. — Выдумал? — округляет глаза Чонгук, сразу же отрицательно мотая головой. Он? Выдумал? Да чуть содержимое не выпало изо рта, потому что клевета и ни в коем случае — детям действительно не рекомендуется употреблять острую пищу, тем более, настолько острую, такую, из-за которой горит язык и чуть позже — внутренности, действительно позволяя ощутить себя в своеобразном аду. А дочку ему просто нравится задирать, как человека, к которому он небезразличен. Ведь так забавно наблюдать за тем, как та по-детски закатывает глаза, приоткрывая рот, либо морщит малюсенький носик в ответ, не найдя контраргументов. — Я предлагаю диету: никакой острой еды! Для всех. — Что?! — ошеломлённо поворачивается Чонгук, округляя глаза всё сильнее и сильнее. — Это безумно, я против. Категорически против. Хэсу серебристо смеётся над перепалкой родителей, запрокидывая голову, когда спор не прекращается третью минуту, а те развивают тему дальше, начиная дебатировать по поводу того, что можно, что нужно и что правильно. Заходит важная тема о том, что не подтверждён факт о детях, острой пищи и её пагубном влиянии, а затем — об обратном, в итоге перерастая в звонкие хи-хи да ха-ха, потому что, конечно же, это шуточные перепалки. Ссориться при ребёнке? Ни за что. Ссориться подальше от ребёнка? Тоже ни за что. И, да, всё действительно в порядке, Хэсу правда не нравится острое. Она всё-таки любит листья салата больше, чем специи. В кухне слишком тихо, даже не гудит холодильник, поскольку Чонгук выключил его, чтобы размораживался, поэтому слышно, как передвигается кровь по венам, когда Чон ближе, ближе... — Никаких компромиссов. Мне придётся проучить тебя, — шепчет Чонгук тихо-тихо, наклоняясь ещё ближе, и переплетает пальцы, из-за чего сталкиваются изысканные в своей простоте обручальные кольца, — за непослушание. Ему в ответ прилетает задорное «хм», а после — узорчатая салфетка, взятая со стола наугад, прямо в подбородок с ласковой подачи. Конечно же, любя. — Вечно пачкаешься, вечно неотразим… Если бы в арсенале были уже заготовки различных фраз, то было бы гораздо проще пытаться общаться с Ханыль, которая умело замяла дело с крышей, переключившись на совершенно отдалённые темы благодаря своему подвешенному языку (Тэхён свой, кажется, проглотил). Такое чувство, что у Ханыль в жизни совершенно никаких проблем, думает Тэхён (и понимает, что это неправда), подпирая ладонью скульптурный подбородок, но чуть не падает, задумавшись, когда его тормошит за плечо Суа, сразу же приземляясь на него горящей щекой. — Оппа! — восклицает та, вперемешку с буквами икая. — Оппа! — повторяет, обвивая лучшего друга руками под тихий смех Ханыль. Та, кажется, налюбоваться не может милой картиной. Но ничего же милого нет! От Суа несёт крепким спиртным, она успела прилично-неприлично наклюкаться за чрезмерно короткий промежуток времени, кстати, непонятно с какой стати, и продолжает тереться о Тэхёна, жаждущего провалиться сквозь этажи, землю, чтобы прямо в ядро, щекой. — Оппа-а-а-а… — Что-о-о-о?.. — копирует её Тэхён, наконец заглядывая в глаза. Те заплыли прозрачной дымкой, тонкая стрелка на одном из век смазалась, из-за чего Суа выглядит забавно, хлопая ресницами, и Киму хочется плюнуть на палец, стереть старательно нанесённый утром макияж. — Пошли в крова-а-ать… — звучит очень двусмысленно. Тэхён ожидаемо, ссылаясь на свою стеснительную натуру, повторно теряет дар речи, будто набрав в рот воды, и, не справляясь с пунцовыми щеками, прячет лицо, помогая Суа встать со стула. Ноги той путаются сначала, наверняка мушки перед глазами из-за резкого подъёма, но затем она берёт себя в руки, выпрямляя спину, и даже вспоминает о своей сумочке, которую оставила на подоконнике. — Извините за непредвиденную ситуацию, — неловко говорит Тэхён, когда Суа перекидывает руку через его шею, цепляясь, и улыбается от уха до уха. — С тобой, — указывает он на мастера, зло зыркнув, — мы ещё поговорим. Тот отворачивается, незаинтересованно ковыряясь в еде, а Ханыль подскакивает следом, обсыпая кучей реплик по типу «ох, молодёжь, как быстро пьянеете…», «могу одолжить аптечку, там уйма таблеток» и «часто она так?». — Это впервые, если честно, — кривит улыбку Тэхён, вскоре спеша в свою квартиру. Суа не то, чтобы пьяная… чересчур расслаблена. Настолько, что из неё можно лепить скульптуры, воображая глину на ладонях. Тэхён поддерживает её под локти, когда девушка разувается, пошатываясь, затем подталкивает в направлении комнаты, где та уже самостоятельно (обессилено и даже как-то отчаянно) падает на кровать, роняя сумку, тут же раскрывшуюся, на пол и протяжно вздыхает, раскинув руки. — Тэхён, — зовёт Суа, пока парень задвигает шторы, чтобы ни проблеска света, — я не сильно пьяна, мне просто... хотелось уйти… Ким замирает на полпути к кровати, а затем всё-таки садится рядом, убирая спавшие на лоб Суа пряди волос. Причёска вышла из-под контроля, очевидно, а покрасневшие из-за острой еды и алкоголя губы блестят даже при отсутствии дня. — Почему? — серьёзно спрашивает Тэхён, совсем не злясь, хоть и хочется к мастеру. — Кажется, я влюбилась… — В Ханыль?! — удивляется парень, став на себя не похожим, на что Суа заливисто смеётся, запрокидывая голову, и переплетает пальцы с Тэхёном, наугад найдя его ладонь. — Не в Ханыль?.. В?.. — Боже, да не в твоего автомеханика, не переживай! — громче обычного хохочет Суа, и двигается ближе к стеночке, чтобы дать Киму больше пространства. — В парня, который там… Тэхён непонятливо хмурится, а спустя короткий промежуток времени его рот приоткрывается в немом «ах, точно, Чонин», и кожа начинает отдавать холодом об одной лишь мысли о том, как тому тяжело. — Я перепутала двери… Суа выглядит слегка несчастной, слегка задумчивой, слегка потерянной, слегка. Теперь понятно, почему ей вдруг захотелось выпить: как вести себя человеку, который твердил лучшему другу убираться назад, в Сеул, не глупить, а сам... влюбился, получается, в местного жителя, который закован в четырёх стенах? В нелюдимого, кстати, если верить словам Хосока. — Разве ты не говорила, что любишь меня? — пытаясь разбавить тяжёлую атмосферу, пронзающую виски, наигранно обижается Тэхён, складывая руки на груди, а затем, когда Суа всё-таки хихикает и пытается вернуть себе успокаивающие касания, задрав подбородок, делает вид, что занят, собирая разбросанные возле кровати мелкие вещички в сумку Суа, что выглядит дорого-богато, как, собственно, и её владелица. Суа ёрзает на постели, переворачиваясь на бок, и обнимает подушку, прикрывая глаза. Клонит в сон: из-за разбавленной чужеродной жидкостью крови или увлажнителя воздуха, стоящего неподалёку. — Тэхён, ты же знаешь? — Знаю. — Говорила, — соглашается Суа, не замечая под прикрытыми веками, насколько отрешённо Тэхён сползает на пол, — но, знаешь, как я думаю?.. Если любовь настоящая, то она не может быть невзаимной. Твои мысли точно занимает кто-то другой, поэтому всё очевидно… Не реши, что отказываюсь от своих слов, просто я почувствовала что-то гораздо более... гораздо... — Суа… — сипит Тэхён. Он прикрывает ладонью рот, рассматривая визитку с изображением новомодного автомобиля и россыпью нескольких слов, подкреплённых номером телефона, и переводит на Суа, тут же открывшую глаза, нечитаемый расфокусированный взгляд. Тэхён скорее поверит в то, что у него галлюцинации. — Это?.. — парень поднимает небольшую карточку на уровень глаз, тыча тыльной стороной в сторону подруги, не в состоянии сформулировать продолжение нелепого вопроса. Девушка непонятливо хмурит брови, поднимаясь на локтях, чтобы поближе, и, жмурясь, всматривается. — А, так это твоего соседа! Какие у меня могут быть ещё визитки с машинками? — хихикает Суа, вновь плюхаясь на кровать. Лучше бы были какие-нибудь ещё… Какие-нибудь другие... Тэхён готов поклясться, что он чувствует всё и сразу, составляя в голове более-менее логичную картину, потому что какого чёрта?.. Ему хочется плакать, кричать, кусать губы до крови, но не свои, а того, кто представился Чонсоном, а ещё... Так нельзя. Всё враньё, непонятно зачем придуманный обман. (Ложь — это порок.) Глазные яблоки слезятся, ощущать это без серьёзной (ну как посмотреть) причины — ужасно, сбивает с толку. Тэхён мотает головой, забывая о сумке, разбросанных заново вещицах, открывшейся красной помаде, пачкающей ламинат, и звенящих монетах. Визитка, кажется, имеет способность гореть, обжигая пальцы, но Тэхён не спешит её отпускать под тихое сопение Суа ползя в другой угол комнаты, к столу. Парень поднимается, переворачивая на поверхности всё верх дном, пытаясь твёрдо стоять на ногах, и тяжело жмурит веки, когда находит необходимый ему блокнот. Он раскрывает его, мучавшего много месяцев, вглядываясь в строки на нужной страничке бесконечные десять минут, а затем ничего не помнит вплоть до момента, как прячет его в портфель, закидывая на спину, и выходит из квартиры, сначала заглядывая к Ханыль. Та на вопрос «он ещё здесь?» отрицательно мотает головой, говоря, что прошло несколько часов. Мастер ушёл сразу после Тэхёна и Суа. А ещё Ханыль спрашивает (сколько можно задавать вопросы?), случилось ли что, обеспокоенным взглядом осматривая взъерошенного Тэхёна, который будто из берлоги вылез после зимней спячки и нервно дёргает ногой, не в состоянии спокойно стоять на одном месте. — Всё в порядке, — отвечает парень. (Ложь — это порок.) Мир не будет спасён. Тэхён, перед тем, как ступить на крышу, настраивает себя на нужную волну, ходит взад-вперёд, пробует губами необходимые реплики, чтобы наверняка, и надеется, сжимая до побеления костяшек лямку рюкзака, что не выдаст себя внешним видом — будто без дозы. Хотя это может сойти за правду (детали). Настраивает себя, программирует, программирует, уверен, что сам в себе уверен, а затем... ...теряется при виде мастера, который лежит на спине прямо по центру, отодвинув всё, что может помешать, и упорно не открывает глаз, отчётливо слыша шаги. Его тело освещает закатный свет, окрашивает в мягкие тона, подчёркивая все достоинства и недостатки, один из которых — тот самый порок. От обручального кольца отбиваются ярко-оранжевые лучи. — Да ты что! — восклицает Тэхён, вспоминая установки, которые сам себе дал. Заболтать. Заговорить. Заворожить. Вывести на эмоции. Заставить забыться. Мастер не шевелит даже одним волоском на бровях, пока парень подходит к нему и садится совсем рядом, скрещивая ноги, а возле себя бросает портфель с кучей барахла и значков на ткани с внешней стороны. Ким смотрит на того, кто его прямо сейчас упорно игнорирует, но чувства это вызывает совсем не те, которые предполагает мозг. Если начнёт падать метеорит, прямо на крышу, то Тэхён не против мастера прикрыть собой. Но есть пара сотен «но». — Знаешь, что я хочу тебе сказать? — Ким начинает баснословье. — Ты ведёшь себя, как придурок! Я, блин, просто в шоке, потому что не встречал ещё человека, который так бы относился ко мне, как к какому-то... — Я думал, ты пришёл за своими шмотками, — перебивает мастер. — К чему всё это? Не вижу логики. Тэхён поджимает губы, наблюдая за тем, как под веками двигаются глазные яблоки. Так, словно мастер хочет открыть глаза, но кто-то ляпнул в них суперклея, лишив возможности. Его волосы разбросаны по бетону, красивая россыпь, а родинки на своих законных (прекрасных) местах. Тэхён, откровенно говоря, выискивал все возможные, пока сидели за столом, и выискал, высмотрел, выстрадал. Потому что... коснуться бы... О боже, Тэхён не Суа, чтобы влюбиться с первого взгляда… (Может, он ещё хуже?) — Да почему я должен забирать свои, как ты выразился, шмотки? Нет документа, в котором это написано, так что пока его нет — я имею право, не рассказывай мне небылицы про какое-то там устное соглашение, я — не верю, — подливает масла в огонь Тэхён, специально, целенаправленно, — и ты тоже бесишь меня, — пороками обрастает вместо всевозможных полевых цветов, как пишут в сказках. Но так надо, так надо, — не скажу, что ненавижу, но что-то вроде, очень я к этому близко, уж очень, — врёт парень (ему далеко), наблюдая за тем, как подрагивают ресницы мастера. — Неприятно, когда говорят такое? — Всё равно, — тихо отвечает вместо того, чтобы завопить от разъедающей душу боли, сжимает до скрежета зубы. И Тэхён мастеру, конечно же, не верит. — Если всё равно, то слушай дальше — я буду приходить каждый грёбанный день, — «угрожает» Тэхён, наконец удерживая мастера за суженные от солнечного света зрачки, когда тот принимает положение сидя и смотрит в ответ… взглядом побитого щенка (?), — потому что имею право, потому что нет доказательств, что не имею, понятно? Хочу — прихожу, хочу — нет, а ты хоть тресни, соседушка. Я ещё и Ханыль с собой приводить буду, я Суа с собой приводить буду. Ты не выдержишь, я... — Чего ты от меня хочешь? — вздыхает мастер. «Я не выдержу, да», — думает он. А Тэхёна бесит, что тот настолько спокоен, настолько спокоен, что всё может обернуться самым ужасным образом. Поэтому он забывает о слове «стоп» совсем ненадолго. — На месте мне не сидится, управы на меня нет! — взмахивает руками Тэхён под удивлённым взглядом, потому что действительно становится похожим на скандального парня, пришедшего на серьёзные разборки «жизни и смерти». — Из вредности буду приходить, вещи свои развешивать, цветы твои поливать. Ты меня за слабака не держи — всё легко. Мне начать прямо сейчас? Хорошо, без проблем! — восклицает Ким, поднимаясь, и шагает в любую из дорогих мастеру сторон наугад. — А может, мне вообще тут всё разрушить?! Тэхён цепляется пальцем за ветвь кустарника роз, усеянного шипами, как его руку сразу же отбрасывают подальше. — Ты ненормальный, вали отсюда. — Я же сказал, ты и сам знаешь, что у меня здесь по-о-олная свобода действий, — огибает он мастера, стиснувшего челюсть, — поэтому, пока не покажешь мне документ... — Я тебе предоставлю сто миллионов бумажек, но уйди, — указывает мастер на дверь, — сил нет. — А прямо сейчас что, слабо? Нет ни бумаги, ни ручки? — притворно удивляется Тэхён, на скорую руку находя в портфеле необходимые вещи, и всучивает их злому, кипящему, мастеру, который, не раздумывая, начинает чёркать на бумаге слова, прислонив ту к бетону под ногами, присев на корточках, чтобы удобно писать, чтобы поскорее избавиться от одного... единственного. А один... единственный присаживается рядом и не отрывает взгляда от появляющихся строк, вмиг замолчав. Всё так, как тогда, в кабинете, когда мастер заполнял какие-то бумаги, но сейчас Тэхён настолько близко и настолько внимателен, что видит каждый завиток, который оставляет шариковая ручка, и бледнеет на глазах. — Я напишу, что ты никогда не должен подниматься на крышу, сам напросился, — бормочет мастер, облизывая губы, будучи увлечённым писаниной, и замирает с занесённой для нового слова рукой, когда Тэхён выхватывает лист бумаги, перечитывая снова и снова. Глаза мастера вдруг широко распахиваются (осенило), словно он видит перед собой свой самый страшный кошмар, когда Тэхён начинает повторно рыться в портфеле, торопясь, и изо рта, в попытке спасти ситуацию, вырывается «эй ты, я ещё не дописал!». Ким отмахивается от рук, пытающихся забрать себе лист бумаги, как от назойливых мух, и, достав нужный блокнот, подрывается на ноги, уворачиваясь от мастера, который вскакивает следом. Среди двухсот девяти страниц блокнота в кожаном переплёте цвета весны, исписанных почерком Тэхёна, лишь одна — совсем другим, более каллиграфичным. И он понятия не имеет, как так произошло. Парень отбивается от мастера, который не оставляет попыток забрать своё, наматывая круги по крыше, и снова и снова вглядывается в почерка, в идентичные, абсолютно точно идентичные. — В твои волосы вплетены лепестки мелиссы! — громко начинает читать Тэхён, взобравшись на подобие бордюра у самого края, чтобы мастер не смел его трогать — легко упасть. Есть же в нём чувство страха за кого-то, верно? Сейчас — точно. — Я вдыхаю их тонкий запах, что лечит душу... Блокирую звуки все! Телевизор! — почти во всю кричит Ким, начиная шагать по опасному периметру, и не смотрит никуда, кроме страницы блокнота, которую и так еле видит из-за того, что он внезапно — словно душевнобольной. — Прогоняю лютую зимнюю стужу... — Что за бред ты читаешь?! Сумасшедший! — кричит мастер в спину. — Прекрати! — В твои волосы вплетены тёмные изумруды! А ещё мои редкие, но следы... Если совру сейчас! — начинает безумно смеяться Тэхён, взмахнув рукой. — То наемся ртути! Я в сосуды вплетён твои! И мне без тебя никуда не хочется, поэтому я — хоть с небес на землю... — Идиот, слезь! — А если точнее, то, ох, не можется! — прислоняет Ким руку к сердцу. — Клянусь, что не выдержу в одиночестве и недели... Пока читаешь, любовь моя — множится! Выживаю с такими чувствами сильными еле-еле... Мой личный сорт... Первоклассного... Сумасшествия... Я тебя — от апреля и до апреля... Тэхён выдыхает, безвольно опустив руки, а затем вновь поднимает к глазам блокнот и смотрит на написанные строки так, будто видит их впервые, чтобы, боже, удостовериться. Попытаться трезво оценить. Он стоит на самом краю, поглощается последним проблеском заката — ощущение, будто тот высасывает из него остатки души вместе с осколками. Проблеску заката больно касаться кого-то настолько потерянного?.. Тэхён ничего не понимает. — Если решил показать свои поэтические навыки, то мне плевать! — громко говорит мастер, чтобы дошло, залетело в уши, не вылетело. — А если решил самоубиться, то, пожалуйста, не здесь! Живо слезай! Ким горько усмехается, мотая безнадёжно головой. Выглядит слишком хрупко, когда в девятый раз смотрит на блокнот по-новому. Он проводит пальцами по самой нижней строчке, подпись на ощупь — стеклянная. — Чон Чонгук... — шепчет он себе под нос (как на той самой визитке), пробуя на вкус. Очень горько, говоря на чистоту. Тэхён медленно оборачивается, находя глазами глаза мастера, и из-за того, что обливается слезами, оттого, что нутру его — надо, не видит выражения лица своего собеседника, который в полтора метрах от собственных ног, в который раз уже необутых, и давится секундами тишины. Он лист бумаги оставляет как закладку на странице со стихотворением и бросает в руки мастеру, который не спешит открывать, безошибочно поймав предмет. Тот, сжимая в руках блокнот, даже не двигается. — Почерка, — объясняет Тэхён, — они идентичны. Мастер прокашливается перед репликой: — Не видел похожих почерков? Вздор... — уже тише добавляет, потому что не слушается голос. Словно простыл. — Я сказал, они идентичны, — твёрдо говорит младший из парней, наконец делая шаги к мастеру. Один, второй, третий... Он совсем рядом, вглядывается в лицо вблизи, но всё равно видит очень плохо, будто его внезапно лишили зрения за какой-то грех... Может быть, за то, что он подслушивает учащённое сердцебиение того, кто твердит «всё равно»? — Не идентичны. — мастер отводит взгляд. — Но ты даже не посмотрел... — шепчет Тэхён, поднося руку к лицу напротив, медлит. — И зовут тебя, лжец, иначе... — Не твоё дело. Тэхён несколько раз жмурится, чтобы прогнать наводнение, всё-таки касается подушечкой пальца такой же влажной щеки. — Кто ты, чёрт побери, такой?..