Посредственность

Натан лежал на кровати в своей детской комнате, подперев щёки руками и склонившись над учебником «Принципы биохимии» авторства Дэвида Нельсона и Майкла Кокса. Рядом лежали ещё несколько книг, на верху стопки которых красовался «Принципы физической биохимии» от ван Хольде, который он бросил туда минут пятнадцать назад. Юноша проводил досуг, пытаясь усвоить и, что немаловажно, запомнить этапы преобразований в цикле Кребса [1]. Даже на краткосрочных, двухнедельных каникулах ему приходилось заниматься самообразованием – уж больно высоки были требования и велика нагрузка. К своему неудовольствию ему пришлось оставить более тяжёлое, зато подробное изложение материала в пользу простого, но понятного, а это означало одно – чтобы вникнуть, студенту придется потратить больше времени в целом. Натан злился на себя за эту неудачу: он приехал домой не затем, чтобы в итоге все дни провести в четырёх стенах. Ему хотелось побыть с матерью, да и отдохнуть от шумных соседей в общежитии, напряженного графика и прочих радостей студенческой жизни. Степень бакалавра в биохимии – лишь один из этапов. Конечная цель – медицина. Предел мечтаний – звание доктора философии, доктора медицины. Мама не совсем понимала, зачем нужно так себя истязать и потратить на обучение в лучшем случае лет восемь-десять (шутка ли – года четыре потратить на биохимию, ещё столько же – на медицину, а то и три-пять лет для звания доктора вдобавок?) при возможности выбрать более лёгкий путь, но перечить не стала. Более того, её финансовой поддержки хватит на большую часть стоимости обучения. Конечно, Натану всё равно придётся год или два помучиться, совмещая с университетом какую-нибудь непыльную работу, чтобы всё-таки покрыть оставшуюся разницу, однако, это не ставило крест на его амбициях. Многим молодым людям приходилось забывать о медицине именно из-за огромных цен на обучение. К счастью, родители юноши никогда не были бедными благодаря небольшому, зато стабильному семейному бизнесу – даже после смерти отца мама не потеряла хватки, и на сегодняшний день ей вроде даже удалось открыть вторую кофейню. Благодаря этому худшее, что светило – необходимость брать кредит на обучение и возвращать его в случае, если мальчик не успеет собрать деньги до получения звания бакалавра в области биохимии. Спроси кто-то у Натаниэля, почему именно медицина, он наверняка не ответил бы. Подобный выбор уже давно казался ему само собой разумеющимся, и его всегда ставили в тупик вопросы вроде: «Ради чего ты туда идёшь?» просто потому, что он и сам, в общем-то, не мог назвать какую-то конкретную мотивацию. Просто хотелось, и всё. Деньги? Он мог бы вовсе не продолжать обучение после школы, унаследовать бизнес, начатый еще дедушками-бабушками, и вполне себе неплохо зарабатывать. Слава? Мнение других юношу как-то не заботило – с людьми он сходился плохо, и не стремился к популярности, если вообще не наоборот. Возможность спасать жизни? Возможно. Натан не мог назвать себя человеколюбцем, но его в какой-то степени грела мысль о том, что такие навыки могут оказаться полезными для людей. Сложность? Тоже не исключено. Если многих это как раз-таки отпугивает, то для него быть у истоков знания, как устроено человеческое тело, очень даже приятно. Медицина – это то сакральное учение, которого ему определенно хотелось коснуться. Желание узнать истинную причину гибели отца? Выяснить, была ли возможность предотвратить такой исход? Решить, права ли была мать? Вряд ли. Ответ на первый вопрос Натан знал уже давно, и вряд ли десять-двенадцать лет обучения стоили того, что можно узнать спустя пару дней изучения открытых научно-популярных источников. Второй вопрос – возможно, но какой смысл? Это не воскресит папу. Хотя, подобная работа над ошибками могла бы помочь избежать всего этого в будущем, если вдруг они снова попадут в такую ситуацию. Насчёт третьего… точно так же возможно, но медицина тут не поможет. Эти концепции уже выходили за границы её компетенции, и всё, что тут мог врач – помочь пациенту пройти тот путь, который тот захочет, будь то отказ от агрессивного лечения в пользу облегчения страданий или борьба до последнего вздоха. Дискуссии касательно того, что и в каком случае правильно, идут до сих пор, и вряд ли научное сообщество хотя бы когда-нибудь придет к одному знаменателю, – уж слишком люди разные. Таким образом, у юноши в итоге было множество интересов в этой области, но ни один из них не был каким-то глобальным. Откровенно говоря, тот и не пытался решить для себя, точно ли врачевание – то, чего он действительно достоин. Но немногочисленные знакомые и родственники отчего-то искали в его действиях какой-то сакральный смысл, высшую цель… которых попросту не существовало. И всё равно, откуда-то, из какого-то источника, невидимого никому, даже самому Натану, черпались силы на прохождение этого тернистого пути, несмотря на отсутствие глобальных задач, с наличием которых принято связывать очень сильное желание человека делать что-то. Его мысли прервал стук в дверь. Кажется, Натаниэлю так надоело зазубривать этапы преобразований и соответствующие химические реакции, что тот отвлёкся. Не дожидаясь ответа сына, в комнату вошла мать. Годы не сильно сказались на её внешности, однако, тонны убитых нервных клеток во время болезни мужа добавили седых волос на голове женщины, а мешки под глазами не сошли до сих пор. Тем не менее, время оказало свой лечащий эффект, и она снова могла радоваться жизни – это было видно по тому, как изменились ее мимические морщины. Хельга тепло улыбнулась Натану и села на его кровать. – Не проголодался? – спросила она, миновав приветствие. – Небось, с тех пор как я утром ушла, ты и не спускался на кухню. Натан слабо, насколько позволял его скупой на эмоции характер, улыбнулся в ответ и покачал головой: – Я не так давно ел, но могу посидеть с тобой за компанию. Спасибо. Как дела на работе? – Ничего необычного, день как день, – пожала плечами Хельга. – Пришлось только слушать двоих кандидатов на место бухгалтера – с двумя кофейнями становится сложно держать в порядке всю документацию и сводить счета. Ни один не понравился. Подожду еще пару дней. Если никто больше не явится, придётся выбирать кого-то из этих двух. – Тяжело, наверное, одной держать две кофейни? – поинтересовался юноша. – Я слышал, что дедушки с бабушками окончательно отошли от дел и больше не помогают тебе. – Тяжело. А что поделать? Они старые уже совсем, им давно на отдых пора. Эти люди свою пенсию давно отработали. Вот если бы ты всё-таки вошёл в дело… – вздохнула женщина, но тут же поправилась, – конечно, это твой выбор, я не буду на тебя давить. Быть может, ты согласился бы после учебы обдумать еще раз такой вариант? Я научу тебя всему, что нужно знать. – Быть может, – уклончиво ответил Натан. – Не будем загадывать на много лет вперёд. Хельга кивнула, прекрасно поняв, что ей только что сказали «нет». – Чем хочешь заняться эти две недели? Помимо зубрёжки. – Я как-то и не думал об этом. Есть предложения? – М-м… мне просто хотелось увидеть тебя. Честно сказать, я и сама не думала, как занять это время. Единственное, что… ты не хотел бы со мной сходить к отцу? Натан закрыл книгу и сел на кровати рядом с матерью, невольно окинув взглядом свою детскую. Казалось, она вообще никак не изменилась за много лет детства Натана, разве что детские игрушки были убраны на антресоль. Это была немного потрёпанная временем, но всё ещё приличная комната – зелёные обои потемнели от времени и сохраняли на себе следы от постеров и детских картин, мебель же вообще почти никак не изменилась, исключая ножку у стола (мальчик ещё до болезни отца как-то отшиб её мячом, и потому она не очень аккуратно, но все же прочно была приделана назад Августом). По правде говоря, юноша чувствовал себя великаном в жилище гнома – кровать стала короткой, и вымахавшему под метр восемьдесят молодому человеку приходилось сгибать ноги, чтобы находиться на ней, стол со стулом слишком низкие… но это всё навевало приятные воспоминания, потому сын не жаловался на то, что мама до сих пор не нашла в себе сил сделать ремонт, хоть и зовёт к себе продолжать жить под разными предлогами. – А надо? – наконец ответил юноша, несколько отстранённо смотря на починенную ножку стола. – Надо помнить Августа, – погрустнев, сказала мать. – Нельзя забывать. Он же столько для нас сделал… – Разве нужно ходить на его могилу, чтобы помнить о нашем прошлом и том, что он для тебя значил, мам? – возразил Натан и коснулся левой рукой своей грудной клетки. – Память о нём здесь, а не на кладбище. – Но ведь он там, а не здесь… – неуверенно парировала Хельга. – Он никогда больше не зайдёт сюда. Надо иметь уважение к мёртвым и навещать их время от времени… – Неужели ты все ещё ходишь туда каждый месяц? – тон юноши чуть похолодел. – Неужели поэтому до сих пор ты даже не пыталась завести новые отношения? Думаешь, отец был бы рад тому, что ты до сих пор в трауре, спустя шесть лет? Да он отругал бы и меня, и тебя за такое уныние! Он даже при жизни просил тебя не забывать о своём благополучии и обязательно найти своё счастье, пусть и без него. Ты даже ЭТУ его просьбу не хочешь выполнять? Хельга не ответила и отвела взгляд, опустив голову. Натаниэль, буквально физически почувствовав повисшую неловкость в воздухе, понял, что сказал лишнего и зашел на запретную территорию, куда мать не пускала даже собственного сына. Решив, что чувства других надо уважать, даже если их не понимаешь, юноша несколько извиняющимся тоном добавил: – Если для тебя это важно, мам, я пойду с тобой. Обязательно пойду. Если хочешь, можем даже сегодня. Прости. Женщина кивнула и, не поднимая головы, обняла своего долговязого сына, еще несколько лет назад перегнавшего её в росте. – Спасибо тебе. Ты не представляешь, как это важно для меня. Я не ношу траур по нему, правда. Но… я не вижу себя ни с кем. И не хочу видеть. Мне приятнее быть в одиночестве и вспоминать иногда наши лучшие дни… Не от того, что я там его предать боюсь сейчас… я не из тех. Но я не хочу искать ему замены. Хоть не исключаю того, что когда-то, возможно, найдётся кто-то, кого я полюблю так же, как Августа… Но не сейчас, – во время этой реплики тон голоса чуть повысился, что свидетельствовало о том, что ей всё-таки стало легче. – Сегодня уже поздно идти. Я отошла от веры, но всё равно не считаю правильным идти туда в сумерках. Пойдём в воскресенье. Натан кивнул, найдя при этом руку матери и ободряюще сжав её. Хотел бы он понимать эти сильные чувства, испытывать которые могли многие, но не он. Всё, что он ощущал рядом с такими людьми – неловкость. Природа возникновения сильных эмоций оставалась за гранью его осознания, что отдаляло молодого человека от других. Никакое потрясение не вызывало в его душе мощного отклика, и он чувствовал себя каким-то не таким… хоть и не мог сказать, что это ему как-то мешало жить. Так они просидели минут пять, не говоря ни слова, пока Хельга не вспомнила про ужин и, как ни в чем не бывало, они оба спустились вниз, чтобы вместе приготовить еды.