persephone

Жестокость — наш мир. Безликое страдание наполняет плоть. Безымянная горечь течет по жилам. Безголосая печаль скребется по костям. Все здесь и все сейчас лишь иглы под кожей. Любой смысл становится выдумкой, он причиняет только боль. Мир жесток в рождении, мир жесток в смерти. Нет причин давать ему право на существование. Мир бесцветен. Выскоблен черной смолью. В мире ничего настоящего, не может быть. Лишь жестокость и пустота — едины, неразрывны, правы. Идия живет этим заветом. Идия вдыхает пыль, выдыхает тлен. Влачится от смерти-рождения к смерти-смерти. Не видит ничего. Ведь увидеть нельзя — вокруг только темнота по рукам. Все просто, все разграничено. Есть мясо — человек. Есть темнота — тартар*. Среди бездн происходит копошение рода людского. Личинки шевелятся во мраке. Идия часть пира во время чумы. Но ему не (было) больно. Он понимает бессмысленность. Принимает обреченность. Выучивается неплохо жить с миром без мира. С бесцельной мышцей в груди, которая продлевает безумие. Шрауд не знает, зачем стук о ребра. Не знает не знает не знает. В темнице черепа только одно — он понимает, что не понимает ничего. Познать ничего нельзя. Истина еще проще, чем чернота мира. Привычно и просто. Так должно быть. «Так должно быть» рушится звонко. Стеклом погребальной урны. Осколки застревают в ладонях. Кровь — лепестки камелии. Осколки — лепестки непринятия. Шрауд упрямее тишины. Вынимает каждый кусок разбитого мира. Часами, днями, неделями. Месяца стираются. Осколков становится больше. Мир жесток в своей неумолимости. Его не переиграть. Идия сухо стонет. Принимает треск парадигм. С отвращением смотрит на трещины в себе и на себе. Сознается — смысл в мире есть. Не выдуманный. Реальный смысл. Смысл на время был предан забвению им самим. Но вернулся. Глазами цвета льна. Шепотом имени. Сильвер. Оглушающе ярко, изнывающе красиво. Источник совершенства. Соткан из правды и света. Цветы граната в губах. Соленый источник звенит в голосе. Тело бога, поступь смертного. Сильвер. Встреча их — гибель. Ошибка юности, предательство Идией самого себя. Он не имел права говорить с людьми, он не имел права говорить с божеством. Но рок случился. Меч Дамокла** упал. Рассек дыхание. Сильвер. Вытканный добротой. Искусный в безмолвной чести. Его мысли у созвездия Орион. Сильвер — звезда, белая, но теплая. Серебряное солнце. Мраморная колесница Фаэтона***, повергающая в хаос. Шрауд ощущает мышцу в груди сожжённой. Но не прекратившей стук. Шрауд ощущает себя безумцем больше обычного. Сильвер. Сновидения стрекозами путаются в волосах. Кусают кожу. Стрекозы на крыльях несут образ — в нем первая встреча. Первые слова. Щедрость чужих глаз, ласка чужих слов. Чужое становится своим. Свое — чужим. Стрекозы врастают в руки и шею. Лицо изуродовано улыбкой. Сильвер плывет стрекозами по венам. Сильвер — новый смысл. Значит — новый мир. Идия не знает, как жить в новом. Он стар и все вокруг него всегда было старым. Теперь же сердце рвет кости и плоть. Хочет птицей вспорхнуть. Далеко, навсегда. В чужие руки. Одна встреча рушит миры. Одна встреча ломает мысли. Идия давится смехом. Истерика на вкус мертвечина. Путь назад отрезан сладостью имени. Сильвер. Бог — мир. Мир — мертв. Шрауд создаст нового бога. Не из словной кости. Из света и цифр. Программы похожи на сетку сосудов. Код программы — нервы и память. Тягучие взоры Идии — смысл программ. Еще один смысл в былом бессмыслии. Смысл, рожденный в муках. Смысл делать, смысл давиться воздухом. Приторная горячая мука странна. Но оправдана. С ней тоже когда-нибудь срастёшься. Имя программы: Сильвер. Голограмма повторяет вздымающуюся грудь. Морское сияние в интерференции волн. Порождение машины. Порождение Идии. Глаза выходят не такими. В них нет плеска жизни. Они не похожи на рассвет Авроры. Глаза голограммы мертвые. Как создатель. Как и игрушка создателя. В остальном — безупречный обман. Черта в черту, контур в контур. То же лицо, то же тело. Но «не-Сильвер». — Кого ты любишь? — тихо, стыло, со знанием дела. Идия редко так говорит. Шруад спокоен в своем аду. Мрачно измотан. Изголодался. Всматривается в собственного ребенка. Видит то, что видел Крон****. Улыбается. Морок, сон, иллюзия — имен много. Суть одна: у голограммы лицо Сильвера. И даже улыбка. Но не мысли. Не душа. Не жизнь. По форме Сильвер, по сути, Гипнос*****. Очередной Гипнос из многих. — Тебя. Не-Сильвер отвечает голосом Сильвера. Не-Сильвер улыбается обжигающе. Нитки голограммы не передают полноту. Но и фальшивое подражание рвет сердце. Боль сладка. Боль — мед, бальзамический и трупный. Чем больше боли, тем отчётливее восторженность. Не-Сильвер помогает дышать заново. Рождаться заново. Неприятно, стыдно, позорно. Но ладонь проходит сквозь сплетение света в темноте. Не-Сильвер жмурится очаровательно. Щемит кости. Касаясь его ненастоящей щеки, мутит. Все забывается в миг. Ложь спасительна. Не-Сильвер смеется тихо. Идия делает вид, что гладит бесплотное. Улыбается криво, но тоже. Безумно. Радостно. Новый Пигмалион создал себе нового Бога.