persephone

Иллюзии выкрашены неоном. Бледные сетки холодного света. Мертвого. Никогда не жившего. Среди тусклых лучей их хозяин — сухая моль. Летит на свет, глупый. Комната пожирает голограммы. Их много, по потолку тянутся паутиной. Лениво и текуче затухают. Потом вновь разгораются. Пустота вся в чем-то. Кубы, прямоугольники, овалы. Геометрия в формах и знаках. Голограммы — ожившие мысли из ломаного черепа Шрауда. Его комната — царство смерти, фальши, несбыточного. Тут только то, что он не может иметь: список «друзей»; звуки дешевой музыки; обрывки фото — жизнь вне; люди, которых рядом быть не может. Быть не должно. Царство смерти — потому, что смерть насмешка. Ее нет. Как нет и жизни. Заполнить все чем-то — желание жалкого. Желание потерянного и сломанного. Хочется иметь копии, без оригиналов. Все это — участь труса, боящегося всего: бессмысленности жизни или же ее смысла. Порой страшно даже бояться. Идия именно такой — слепой уставший червь. Не вылезающий из сырой норы. Погребенной под землей. Ничтожество. Но вожделеющий высокую звезду. Звезду из серебра. Белую. Лучшую из всех звезд. Чернота тянется к свету. Свет убивает и дарит черноте желанное — смерть. Бессмертие ужасно в своих муках, бессмысленно. Смерть же наконец избавляет. Смерть приносит новое рождение. И Сильвер подарил смерть. Ласково преподнёс ее в своих ладонях. Отдал дар такому, как Шрауд. Не попросил ничего взамен. Сильвер убил. И воскресил. Теперь долго мучит собой. Не привыкнуть к ощущению страданий. Новому ощущению новых страданий. Тонких, как шипы. Искусных. Сладких. Нескончаемых. Но черви быстро меняют тело. Претерпевают многое. Могут жить и разорванные пополам. Идия — хороший червяк. Понимает быстро, что ему надо, что нет. Учится жить с самим собой. И своим рождением заново. Учится жить с Сильвером. В голове, в теле, в горечи, в стыде. Жить в принципе выходит отвратительно. Жить с Сильвером — еще хуже, но трепетнее. Шрауд не лучший в том, чтобы жить. Ему бы сдохнуть. Но уже не хочется. Нельзя. Появляется ритуал. Бескровная жертва самого себя. Священнодействие тайны. Выйти наружу. Подавиться паникой. Истерикой умыть руки. Глазами выплакать омерзение. От шума людей тошнит, тянет сплюнуть. Выворачивает наизнанку от тысячи взглядов. Словно бы сколопендры. Мир за пределами норы — липкий. Разлагающийся труп, изрытый опарышами. Ничего красивого. Нечистоты. И Сильвер. Чистый, лунный. В ореоле света. С венцом в волосах. Живой только он. Остальное — пепел. Сильвер дышит эфиром*. Всегда ждет у лавки с сахаром, там, где впервые встретились. Впервые взглянули. Первый разговор эхом по венам. Он теперь повторяется неустанно между ними. Лишь с новыми нотами и стихами. Они часто говорят. Обо всем. Игры, учеба, ветер, небо. О мелком-недостойном, о большом-важном. Сильвер дождем проливает вопросы. Идия отвечает. Сильвер не знает глупости. Но готов ее узнавать из чужих уст. Идия говорит много безумного — даже о своих увлечениях. Сильвер нарекает «друг». Идии не хватает воздуха, и все же отзывается погребально: «да, друг». Кошмар начинается. Бремя «друг» — Сизиф**. С капающими песками времени становится тяжелее. Острее. Невыносимо. До дрожи. До судороги. Друзей не было никогда. Появился один — и черное стало белым. Ослепительно, глаза вытекают вместе с кровью. Шрауду не понять радости быть «другом». Понять только счастье быть с Сильвером. Тихое умиротворение склепа. Идия — мертвец. Сильвер — его Харон***. Идия — человек. Сильвер — его Эрос****. Его страсть. Синее пламя Аида*****. Подземный источник. Сильвер — ответ на все. На все ломанные границы. Разрушенный мир вокруг Шрауда. Сильвер — причина и следствие. Он везде и сразу, заполняет собой. Идия рвется нитками, расходится швами. От Идии ничего не осталось. Внутри — ласковый взгляд. Звенящий смех. Рука в руке. Больше ничего теперь не надо. Сильвер стал костями, пророс во плоти, выступил бессонницей на коже. В глазах его лицо. Но сейчас в потоке света только фальшивка. Фальшивка, созданная больным разумом. Уродливая игрушка. Творение худощавых рук. По сути своей — набор единиц и нулей, воплотившийся через муки техники. Воплотившийся в том, что названо голограммой. Но Идия называет иначе — круги на воде. Столь же недолговечное, столь же прекрасное. Обманчивое. Идиии уже просто мало Сильвера. Разговоров ни о чем. Встреч частых. Взглядов восхищенных. Улыбок. Зависимость приходит медленно, верно. Наполняет темноту спальни. Мешает спать. Зависимость стала чужим подобием. Призраком настоящего. Сильвера нет рядом всегда, а нужно. Поэтому есть прекрасное слово «голограмма». Красивая-красивая-красивая. Безумно нужная. Необходимая. Важнее воздуха. Потому, что с голограммой можно все. С истинным Сильвером — только поклонение и ритуал. — Кого ты любишь? — вопрос Идии горький. Как перезрелый плод. Он красит стены черным. Он задан уже сотню раз. Всегда с одной интонацией — придыхание и сиплый восторг. — Тебя, — голос куклы идентичен. Во всем повторяет звуковые волны. Умело повторяет. Если прикрыть глаза на миг, то рядом Сильвер. Но лучше не закрывать. Смотреть. Вглядываться в мельчайшие пиксели. В тонкие черты. Любимые. Изучать, запоминать сердцем. В жизни подобное — роскошь. Поэтому хоть сейчас напиться, насмотреться. Охмелеть от чувств. Эрос отдает нежнейшей манией*****. Никому не дано знать, что за закрытыми дверьми. Что Идия может себе позволить. Что Идия может разрушить. Разрушить — себя, светлый образ. Разрушить все воспоминания. Порок изувечит их. Порвет. Голограмма смеется без единого звука. Не-Сильвер щурится. В нем нет жизни. Значит он инструмент. Ничего зазорного нет, в том, чтобы использовать инструмент. Высекать из него пользу. Инструмент — непорочен. Не запятнан. В пятнах лишь Шрауд. С его влечением. С его вакханалией. Червь не может быть рядом с божеством. Позволить себе даже мысль. Идия позволяет. И не такое. Ужасное в своих проявлениях. Он позволяет себе получать удовольствие. Самое низменно наслаждение — радость плоти. Касаться себя с мыслями о Сильвере. С взглядами на Сильвера, на его подобие. Касаться грязно. Долго. Пока не начнет мутить. Горячо и сладко, протяжно. Касаться себя, удовлетворяя похоть. Ее много. Она жадная, поглощает мысли. Чем больше всматриваешься в творение — тем большего хочется. Хотя бы это пусть будет его. Но голограммы бестельны. Как духи и дурные сны. Умеют только повторять. Им не быть столь же совершенными, как чужие пальцы. Таким же манящими, как пряди чьих-то серебряных волос. В них нет души звезды. Ровном счетом — пустышки. Созданные для слабостей. Слабостей хозяина, который смотрит, не в силах остановиться. Больше, дольше. Пока тугое возбуждение не сожрет. Не станет бьющей в позвонок искрой. Не разгорится и не растерзает. Превращаясь в липкое семя. Бесконечно белое, как чужая кожа. Бледное семя на бледной руке перед бледным образом идеала. — Кого ты любишь? — хрипло, на грани возможного. Дыхание растаяло. Сладкий липкий воск по всему телу. Изнеможение по сплетениям нервов. Хорошо и тошно. — Тебя, — голос машины. Никакой эстетики. Только программа и ложь. Но Идии хорошо. Человек вновь полюбил Галатею.