Полуночники/Nightcrawlers

Гермиона задается вопросом, когда все это началось. Когда ход ее мыслей перестал течь в обычном направлении. Когда течение внезапно отклонилось от своей типичной траектории и вместо этого создало глубокую бездну в ее разуме. Темная, тайная, грязная брешь в центре ее мозга, в которой слышится голос, приказывающий ей покончить с собой. Спустить курок. Утопиться. Перерезать себе горло. Просто сделай это, черт возьми! Она знает, что это все война — конечно, гребаная война. Злобный способ, которым она разрушила каждое воспоминание и счастливое чувство, что она когда-то испытывала. Все было разрушено звуками битвы и последующими воспоминаниями о смерти, студентами, профессорами и союзниками, разбросанными по двору и выложенными в Большом зале. И эти трагические воспоминания гниют и разлагают все, что осталось в ее мозгу, пока в какой-то момент Гермиона не поймет: не останется ничего, кроме малиново-красных миражей Ангела Смерти, претендующего на каждого человека, вещь и место, которым она дорожила. Но были моменты и до войны. Случаи истинного, неконтролируемого гнева, которому Гермиона подверглась по воле огня в мозгу, руках и кончике ее палочки. Ярость знает Гермиону, как свою создательницу — чувство долгие годы бездействовало в ней, как тикающая бомба, щелкая в ее сознании и становясь все громче и громче с каждым днем, который она проживала. Война, казалось, лишь вытащила эту сторону Гермионы наружу. Без нее она, возможно, смогла бы контролировать свой гнев, плавающий и купающийся в алой жизненной силе внутри нее. Смогла бы? Неужели это неизбежно? Структура ее мозга непременно должна перестроиться и обновиться во что-то новое, чертовски идеальное? Если быть честной с собой, Гермионе нравятся это ощущение. Она наслаждается огненным жаром, наполняющим ее разум и сердце, давится злом, но вдыхает его с легкостью, будто воздух, которым она всегда должна была дышать. Может быть, это было неизбежно. Гермиона знает, что может сломаться в любой момент, если захочет. Небольшое движение, взмах палочки, одно прекрасное проклятие, и она может создать гребаный хаос в мире. Восстать из пепла войны новой силой, с которой каждый должен считаться. И разве не в этом смысл нового образа жизни, который она приветствует? Сеять хаос? Испытать границы человечества любым порочным способом, на который она способна? Увидеть, как далеко она сможет зайти против своих любимых однокурсников? Вопрос в том, когда хаос стал таким соблазнительным для Гермионы? До этого ее притягивало самоубийство. Была тишина, тихое озеро, разлагающийся труп и загробная жизнь, полная пустоты. Она думает — подозревает — что на самом деле все началось на пятом курсе. То, как весь мир относился к ней, Гарри и Рону. Как их оттолкнули, заставив поверить, что они сошли с ума, если верят в возвращение Волдеморта. Гермионе кажется, что она никогда по-настоящему не прощала своих сверстников. В тот год она была сильной, игнорируя возмущенные взгляды одноклассников и поджимая губы в отвращении ко всем, кто ненавидел Гарри за то, что он говорил и был самым храбрым из всех. С тех пор в затылке Гермионы всегда звучал голос, говорящий ей, что эти ученики — придурки, подлые ублюдки, которые заслуживают быть сожженными за то, что отвергли их и обращались с ними, как с отбросами. Она знает, что это чрезмерная реакция. В этом вся чертова суть. Теперь она знает, что они были не совсем одни. У них были друзья, люди, которые им верили, и преданные сторонники, которые ради них пошли бы на край земли. Невилл, Луна, Джинни. Но тогда почему она чувствовала себя такой одинокой? Почему каждый раз, когда Симус открывал рот, чтобы сделать какое-нибудь неприятное замечание, или когда Чо бродила по коридорам, будто она была особенной, или когда кто-то из них язвительно смотрел в ее сторону, Гермиона чувствовала странное желание свернуть им шеи? Отрубить пальцы? Душить, пока они не рухнут на пол? Выколоть им блядские глаза и швырнуть через коридор на всеобщее обозрение? Ее собственные глаза загорались каждый раз, когда они бросали на нее взгляд. Кулаки сжимались, а длинные ногти вонзались в потные ладони. А затем ее мозг, еще относительно неповрежденный, напоминал сделать несколько глубоких вдохов и успокоиться. Она ослабляла давление в кулаках, чтобы ногти перестали впиваться в кожу, а потом ледяной глоток свежего воздуха рассеивал ее растущий гнев, прежде чем он перешел в истерику. Она чувствовала, будто кожа собирается покинуть ее тело, оставив голый ходячий труп девушки, которой она когда-то была. И с тех пор она изо всех сил старалась подавить злобные чувства. Но ее эмоции менялись так легко. Подобно шкале, уравновешивающей два конца эмоционального спектра, они быстро колебались взад и вперед. Слишком просто. Даже перед лицом смерти, когда эмоции Гермионы переходили из одного конца в другой, она почти не дрожала. Лаванда Браун стала первой, чью смерть Гермиона увидела в Хогвартсе. И разве это ужасно, что она почти не чувствовала боли, пока Лаванда умирала? В ее крови бурлило столько адреналина, и она была так предана одному концу эмоционального спектра — тот, который ненавидел всех и вся за то, что поставил ее в такое положение — что ей было все равно, как Фенрир поглощал плоть Браун? Она знает, что плакала, но это был инстинкт. Потому что голос в ее затылке повторял снова и снова, когда она бежала через замок, что Лаванда, блядь, это заслужила. На самом деле наблюдать за тем, как Фенрир пьет кровь Лаванды, было странно интригующе… — Ты в порядке? Спокойный голос Джинни выводит Гермиону из ее жестоких, кровавых мечтаний. Гермиона даже не помнит, как сюда попала. Как по щелчку переключателя, ее глаза соединяются с мозгом, и она понимает, что сидит в Большом зале и намазывает красный джем на кусок сухого тоста. Может, вопрос Джинни поспособствовал ее отвлечению от неправильной и насыщенной фантазии, но именно непрерывное чавканье Рона слева от нее привлекает ее внимание. Каждый проглоченный кусок омлета и сосисок — пытка для ушей Гермионы. Он не делает паузы между порциями, чтобы хорошенько пережевать пищу, только запихивает еще больше в свой огромный рот. Его губы раскрываются, когда он жует свой завтрак зубами, и Гермиона, блядь, съеживается от звуков, которые он издает. Наклонив голову набок, Джинни снова спрашивает: — Гермиона? С тобой все хорошо? Гермиона разжимает стиснутую челюсть и переводит взгляд с Рона — слава Мерлину — на Джинни с широко раскрытыми глазами и приоткрытыми от беспокойства губами. Она кивает и отвечает одним простым: — Хорошо. А затем водит ножом по тосту, размазывая джем на каждый сантиметр хрустящего хлеба. Не убежденная, Джинни хмурит брови и мешает ложкой кашу. — Но ты выглядишь довольно отвлеченной. Уверена, что все в порядке? Нож выскальзывает из руки Гермионы и приземляется на тарелку перед ней. Рон и Джинни вздрагивают, когда серебро встречается с металлом с резким звуком, а Гермиона делает глубокий вдох через раздутые ноздри. Ее грудь расширяется от раздражения, когда она пытается взять себя в руки. Сделай видимость, Гермиона. Ты можешь это. Ее губы изгибаются в сладкой улыбке, когда она поднимает нож. — Я в порядке. Просто немного устала. — Ты хорошо спала прошлой ночью? — спрашивает Джинни. Забавно, Гермиона даже не верит, что вообще спала. Она помнит, что была с Драко на Черном озере, а затем оказалась в своей комнате с Джинни и другими девушками, глядя в потолок, который пробивается сквозь дыру в ее кровати с пологом, как иллюзия. Сложив руки на груди, с трепещущими глазами, Гермиона лежала на своей кровати и просто дышала. Она позволила своему разуму ничего не чувствовать, как Драко, когда отбывал свой тюремный срок в Азкабане. И теперь она в Большом зале. Может, она достигла чувства небытия — она не имеет малейшего понятия, как сюда попала. Время, кажется, движется без предупреждения, увлекая за собой ее безжизненное тело. Может, вчера она умерла в озере, а теперь сидит за гриффиндорским столом, как привидение, привидение той, кем она была когда-то. Призрак Офелии. Наблюдая, рассматривая действия мужчин, которые привели ее к гибели. Нет, нет. Она не та Офелия. Драко ясно дал понять это вчера вечером. Она переписывает судьбу, заставляя делать именно то, что она должна была сделать со всеми мужчинами, которые контролировали ее. Потому что она намного сильнее и лучше. И она не мертва. Нет, она очень живая. — Джинни, она в порядке, — вмешивается Рон с все еще набитым ртом. Можете представить, что я чувствую. — Я хорошо спала, Джинни, — добавляет Гермиона, кивая и надеясь, что ее ответа будет достаточно, чтобы Джинни просто заткнулась. Джинни осторожно вдыхает, и Гермиона практически ощущает на вкус надвигающееся разочарование в ответ на все, что она скажет. Она делает все возможное, чтобы сдержать нарастающий гнев в пальцах, когда они сжимают серебряный нож немного крепче. — Ну, я проснулась посреди ночи… О, Мерлин. — …а тебя не было в постели… А ты что, мой смотритель? — …и я не знала, куда ты могла пойти… Ты когда-нибудь слышала о том, чтобы пойти в туалет посреди ночи? — …так что я встала с постели… Конечно, ты, блядь, встала. –…и нигде не могла тебя найти… Просто заткнись, Джинни. — …очень беспокоилась за тебя. Чтобы противостоять ярости, которая кажется слишком ощутимой, Гермиона делает глубокий вдох через нос. — Что ж, не беспокойтесь. Теперь я здесь. Все прекрасно. Рон присоединяется к сантиментам, вытянув голову вправо и нахмурив брови: — Ну, куда ты ходила? Черт возьми, Рональд. Можешь не лезть не в свое сраное дело? Она рассматривает три возможных объяснения. Гермиона могла сказать, что ходит во сне. Это одно из самых безопасных оправданий. Она совершала невинную прогулку по гостиной, обводя пальцами мебель и скользя босыми ногами по жесткому ковру. Она могла обвинить в лунатизме войну, утверждая, что она полностью разрушила ее режим сна, и что после путешествия по Великобритании и сражения в Хогвартсе, Гермиона изо всех сил пытается спать по ночам. Или она могла сказать, что ей потребовалась осознанная короткая прогулка по замку. Ей нужно было пройтись по залитым лунным светом коридорам, и подумать. И опять же, сон не приветствовал ее так легко, как раньше, и часто ей нужно было походить и устать, чтобы отойти в царство Морфея. Или — это наверняка потрясло бы их до глубины души — Гермиона могла сказать своим друзьям, что они с Драко лежали на болотистых полях Черного озера, планируя гибель Хогвартса на рассвете. Нет, не сейчас. Хотя это было бы чертовски весело. Она останавливается на втором варианте. — Я просто гуляла, — бодро отвечает она, затем кладет нож на край тарелки и подносит тост ко рту. Она откусывает кусочек от своего завтрака и абсолютно ничего не чувствует. Забавно, как это работает. Будто она намеренно заставляет свои другие чувства отойти, прекратиться и воздержаться, так что единственное ощущение, проходящее сквозь разум, касающееся кожи, шепчущее на ухо и покоящееся на кончике языка — воспоминание о нем. Образ его рта проникает в ее сознание, и она начинает ощущать его вкус в еде. Она даже не знает, каков он на вкус, но, черт возьми, хочет узнать, каким он будет. Может, сладким и острым под давлением ее пульсирующего языка. Он полностью завладел ее мозгом одним лишь воспоминанием о его чувственных манерах, и внезапно она чувствует отчаянное желание, чтобы его язык прошелся по каждому сантиметру ее тела, змеился по шее и ласкал ее ухо… Гермиона чувствует резкое подергивание между ног. Содрогание и сжатие. Она изо всех сил пытается унять давление, которое растет в ее бедрах, на мгновение сжав ноги вместе, а затем скрестив их. Узел скручивает ее живот, давление нарастает, мысли проносятся по ее позвоночнику и бьют в поясницу, создавая резкую интригу. Она крепче скрещивает ноги, но безжалостные шестеренки в ее сознании продолжают крутиться. Зачем ей их останавливать? Почему она намеренно препятствует соблазнительному изображению Драко у ее ног, касающегося ее ноги своими проворными пальцами и говорящего ей горячие и захватывающие слова? Гермиона благодарит богов за то, что Рон слишком глуп, чтобы читать ее мысли. — Ты меня слышала, Гермиона? Она смотрит на Рона, который отвечает ей удивленным взглядом. — Что? — бормочет она, невинно наклоняя голову, пытаясь вспомнить разговор, из которого она полностью отключилась. Рон кладет вилку на тарелку и протягивает правую руку, чтобы погладить Гермиону по лицу. Ее красные щеки замерзают, как тундра, когда он касается ее кожи. И вдруг чувствует отвращение от этого жеста. — С тобой все в порядке? Кажется, ты на грани. Куда ты вчера ходила гулять? Гермиона сглатывает, время от времени ее глаза скользят по плечам Рона, чтобы не смотреть в глаза. — Просто… по гостиной. Ее следующее действие рискованное, но она бросается в неизвестность, потому что это волнительно, а это именно то чувство, которое она хочет ощущать. Гермиона поворачивает голову через левое плечо, чтобы взглянуть на стол Слизерина, сразу за морем желто-черных мантий. И вот он сидит. Спокойный, почти умиротворенный. Окружен друзьями — то есть теми, кто выжил на войне или которым разрешили вернуться на восьмой год. Тео Нотт, Блейз Забини, Пэнси Паркинсон, Дафна Гринграсс. Они болтают, хихикают и едят, как будто все наладилось. Но он — он как черная роза в море зеленых гортензий, затмевающая всех своим врожденным соблазнительным характером и невозмутимым нравом. Как будто он осознает свою уникальность и наслаждается своей особенностью. И он смотрит прямо на нее. Гермиона быстро отворачивается, ее взгляд снова падает на Рона, прежде чем он успевает понять, на кого она обратила свое внимание. — Я в порядке, — добавляет Гермиона, заставляя себя улыбнуться. — Просто у меня проблемы со сном, вот и все. Рон прочищает горло: — Может, тебе нужна… компания? Джинни фыркает, и Рон раздраженно смотрит на нее. — Извини, — бормочет она, запихивая в рот кашу, чтобы скрыть зарождающуюся ухмылку. — Может быть, — без энтузиазма отвечает Гермиона, моля богов, чтобы идея Рона никогда не стала реальностью. — Я думаю, что зелье сна без сновидений сможет помочь. — Ты говорила об этом с мадам Помфри? — Еще нет. Но поговорю. Скоро. — Хорошо, — отвечает Рон с мягкой улыбкой, убирая руку с ее лица и перемещая ее на бедро Гермионы, прямо под подолом ее плиссированной серой юбки. Его рука — руки Рона — на ее коже… Не ощущаются так же… Как его… Это больше похоже на рутину. Обязательство. Движение, которое она должна терпеть, пока что-то лучшее не заменит тусклое прикосновение. То, как пальцы Драко танцевали на ее коже, делало ощущение более соблазнительным и веселым. Он оживлял ее кожу простыми прикосновениями, кончики его пальцев воспринимались как маленькие искры эйфории. Они заставили ее чувствовать себя сексуальнее и красивее. Признанной, особенной, единственной в своем роде. С Роном ей чертовски скучно, она чувствует себя опустошенной. Подбородок Гермионы оказывается на ее левом плече, когда она снова смотрит на Драко, надеясь, что лед в его глазах сможет заменить безжизненное и скучное прикосновение Рона Уизли. И они заменяют. Он помешивает чай в маленькой белой фарфоровой чашке с помощью магии, глядя на нее с хитрой ухмылкой. Сила в его глазах и движение пальца, вращающегося в воздухе, заставляют живот Гермионы вспыхнуть, когда она представляет все, что он мог бы сделать с помощью этого пальца… одним движением… на той самой сладкой точке, которую она любит исследовать… В ее сознании щелкает переключатель. Активируется. Все еще глядя на Драко краем левого глаза, она стоически подмигивает, затем снова поворачивается к Рону и ярко улыбается. — Спасибо, Рон. Гермиона наклоняется вперед, чтобы поцеловать его в щеку, при этом периферийным зрением смотря в сторону Драко. Драко фыркает и усмехается, когда Гермиона медленно отрывает губы от кожи Рона. «Читай мои мысли, — думает Гермиона. –Послушай, как сильно я ненавижу Рона Уизли». Еще одним украденным взглядом Гермиона замечает, как Драко поднимает брови. Я его ненавижу. Я, блять, его ненавижу. И я хочу убить его. Ты мне поможешь, правда? Драко продолжает смотреть на нее, спокойный и равнодушный к ее действиям. Не стесняйся, Малфой. Я хочу, чтобы ты облизал свои губы, если слышишь меня. Еще один быстрый взгляд подтверждает ее подозрения — Драко проводит языком по нижней губе, а затем касается зубами своих недавно увлажненных губ. Гермиона ухмыляется. Хорошо. Она еще раз благодарит богов за то, что Рон не может понять, что происходит у нее в голове. Он чертовски тупой, чтобы овладеть даже основами легилименции. Когда Гермиона поднимает свои круглые глаза, чтобы сладко, но снисходительно улыбнуться Рону, все, что всплывает в ее голове — как чудесно будет перерезать ему горло и ощутить вкус его малиновой крови на своем пересохшем языке.

***

В сочетании с неизмеримым количеством гнева в случайные моменты, навязчивые мысли также становятся для Гермионы слишком частым явлением. Позже в тот же день, когда она обыскивает забитые книжные полки библиотеки в поисках дополнительного чтения по чарам, Гермиона внезапно чувствует побуждение… Чтобы… Убить себя. Удариться об острый край книжной полки, чтобы с ее суставов потекла кровь. Удушить ученика, который сидит в нескольких метрах справа от нее перед большим витражом. Гермиона пристально смотрит на жертву, об убийстве которой мечтает. Ее взгляд падает на незадачливую суку — Ханну Эбботт. Она читает книгу, открытую на столе перед ней, но ее руки теребят что-то под столом. Мгновение спустя она поднимает предмет из-под стола и кладет рядом с книгой. Гермиона замечает, что это движущаяся фотография. Ханна подносит левую руку ко рту, чтобы прикусить ноготь большого пальца, а затем впивается зубами в нижнюю губу, чтобы сдержать блестящие слезы, заполняющие уголки ее глаз. Гермиона наклоняет голову еще немного, чтобы увидеть, над чем плачет маленькая сучка. Свет из окна точно попадает на картинку, и Гермиона различает на ней два лица, принадлежащих самой Ханне и Джастину Финч-Флетчли. Джастин приобнимает Ханну за плечо, оставляя поцелуи на ее голове. И Гермиона может различить манеру улыбки Ханны — она ослепительна, как звезды, такая же яркая, как цвет ее золотых волос в лучах солнца. Но самое главное, это улыбка, которой больше нет. Джастин погиб в бою. Он был одним из тех, на кого Гермиона наткнулась в Большом зале. Его безжизненное тело не преследовало ее, но оно вызвало у нее немного печали, не более того, когда она услышала о случившемся от Парвати Патил — сплетницы-суки. Судя по всему, Ханна и Джастин неожиданно расстались во время битвы. И когда она нашла его тело в Большом зале, заплакала и упала в объятия своих друзей, умоляя кого-нибудь вернуть его. Ее пришлось оттащить от его тела, потому что мадам Помфри боялась, что Ханна потеряет рассудок, если будет смотреть на него слишком долго. Хм. Интересно. И ясно, что она не пережила смерть Джастина, потому что Ханна проводит по изображению указательным пальцем, а ее глаза бегают от чтения к фотографии. Она носит ее с собой повсюду, потому что Гермиона с точностью замечает потрепанные и разорванные углы фотографии, вероятно, потому что Ханна запихивает фото в карман или сумку, куда бы она ни пошла, возможно, даже спит с ним на подушке, если она так разбита горем. — Грейнджер. Гермиона напрягается, когда чувствует, что кто-то приближается к ней сзади. — Рад, что нашел тебя, — шепчет Драко в ее мягкие кудри. Она поворачивается к нему лицом. — Что ты делаешь? — злится она, с паникой в глазах осматривая библиотеку. — Расслабься, — шепчет он, вынимая палочку из кармана и размахивая ею в воздухе, позволяя лучу белого сверкающего тумана покрыть все вокруг. — Никто нас не видит. Знаешь, Дезиллюминационные чары — одни из моих любимых. Гермиона насмехается над его вялым обаянием, его способностью вызывать на ее коже мурашки тоном голоса. Он гладкий и шелковистый, и она не понимает, почему ее ноги превращаются в желе, когда она слышит, как он дышит возле нее, будто его выдохи отравляют ее каким-то любовным отваром. — Как к тебе относится Уизел? — спрашивает он с дьявольской ухмылкой, намекающей на то, что он уже знает ответ. — Как обычно: будто без него я в любую секунду превращусь в лужу слез. Драко фыркает: — Я могу сказать, что так он и думает, когда смотрит на тебя. Понимаю, почему ты хочешь перерезать ему горло. У Гермионы перехватывает дыхание от великолепного изображения. — Он выглядел так, будто наскучил тебе до полусмерти во время завтрака. Я думал, у нас будет еще одна ситуация с Черным озером. Как жаль, правда. Я всегда думал, что ты заслуживаешь того, кто бросит тебе вызов. Разожжет огонь внутри тебя, как я и обещал. Каждое чувство в его монологе держит Гермиону в плену. Она должна заставить себя вырваться из его манящих пут. — Могу я чем-то помочь? — спрашивает она. — У меня есть дела, и ты подошел ко мне посреди библиотеки, это очень подозрительно. — Мы спрятаны, Грейнджер. Не о чем беспокоиться. Кроме того, я здесь, чтобы помочь тебе. Драко сует руку в карман своих черных брюк, спрятанных под мантией, и вытаскивает крошечную черную книгу. Взмах пальца — и маленькая книжка превращается в большой фолиант, лежащий в его ладони. Он передает том Гермионе, которая вращает его, чтобы прочитать название.

«Obscurissimae exsecrationes»

— Темные проклятия, — читает Гермиона, зачарованно приподнимая брови. — На самом деле, самые темные проклятия, — с язвительной ухмылкой отвечает Драко. — Тебе нужно освежить в памяти особенности латыни. Это… — он указывает на первое слово и кончиком пальца проводит по вырезанным буквам, — прилагательное в превосходной степени, что означает… — Я знаю, что такое прилагательное в превосходной степени, Малфой, — рявкает она, прижимая книгу к груди и закатывая глаза. — Где ты наткнулся на нее? — Это имеет значение? — Да. Где ты это взял? Драко усмехается: — Поместье Малфоев имеет обширную библиотеку, полную интригующей литературы. Древние тексты, книги заклинаний, Шекспир — все в этом роде, — он наклоняет голову вперед на несколько сантиметров, заставляя Гермиону раздуть ноздри от его приближения. — Я же говорил, что приехал в Хогвартс подготовленным к небольшому хаосу. Гермиона скрывает свое возбуждение, смотрит на книгу и проводит рукой по обложке. Кожаный переплет холодный и шероховатый, маленькие золотые буквы, выгравированные на коже, щекочут кончик ее пальца. Она воздерживается от открытия. — Давай, — шепчет Драко, хватая ее за плечи и медленно поворачивая, так что его грудь прижалась к ее спине, а подбородок уперся в плечо — положение, из которого она не сможет выбраться. — Я знаю, что ты любишь читать. Его руки сжимают руки Гермионы, открывая книгу на одной из первых страниц. — Итак, читай. Она подчиняется. Ее глаза скользят по заголовку страницы.

Проклятие Мучений

Гермиона сжимается от этих слов, она слышит позади себя хихиканье Драко. — Я чувствую это, — шепчет он ей в волосы. — Очаровательное название, не правда ли? — Чем оно отличается от Круциатуса? — спрашивает Гермиона, возмущение в ее тоне более ощутимо, чем воздух вокруг них. — Ты должна знать, не так ли? Ах ты, долбаный кусок дерьма. Гермиона сжимает в руках книгу, чтобы подавить свой гнев. Она смотрит на окрашенный пергамент страниц, но видит только красный цвет. Потому что как… как он посмел сказать ей что-то подобное. Как он посмел вспомнить тот день. Как он смеет… — Расслабься, Грейнджер. Я предполагаю, что в какой-то момент ты будешь на противоположном конце этого проклятия. Надеюсь, это ты будешь корчиться на полу, ебаный придурок. — Может быть, — отвечает он. — Если захочешь. Гермиона нетерпеливо усмехается: — Ты не ответил на мой вопрос. Чем это отличается от Круциатуса? — Я не хочу ничего портить, — шепчет он. — Просто будь хорошей девочкой и читай. Будь хорошей девочкой. Она подчиняется. Проклятие мучения было создано в 1661 году волшебником по имени Эдвард Кастелло. Очерненный самыми уважаемыми волшебниками Лондона за его участие и руководство в подпольном магловском исследовании, Кастелло был отослан во Францию, где прожил остаток своих дней в крошечной сельской деревне. Его палочка была конфискована, но это не помешало ему найти другие формы магии. Магловские исследования Кастелло — одни из самых тревожных, когда-либо существовавших в волшебном сообществе. Заинтересованный в обнаружении любых мозговых различий между волшебниками и маглорожденными, Кастелло привязывал своих жертв к импровизированному хирургическому креслу, и заживо снимал с них кожу, ломал черепа и изучал мозг. Часто жертвы умирали, не доживая до последнего этапа. Его секретные операции были разоблачены, и Кастелло был сослан во Францию. Там он встретился с местными магами и колдунами, которые, как гласит легенда, научили его способам Темной Магии и даже создали для него новую палочку, которая превзошла отпечаток британского Министерства Магии. Разгневанный запретом на свои эксперименты, Кастелло создал Проклятие мучения, которое он решил использовать на своих жертвах, чтобы вызвать психологическую боль и страх после физических пыток. Он применил проклятие к нескольким жителям соседних деревень, сначала мучая их любым способом, которым хотел, а затем имплантировал в их мозг простое заклинание, которое он назвал Лучом Памяти. Всякий раз, когда он был счастлив, Кастелло произносил отдельное заклинание, чтобы вызвать воспоминание от которого физическая и психическая боль пыток снова настигала жертву. Прекратить его мог только Кастелло. Кастелло никогда не ловили за такие действия, потому что он умело стирал память у своих жертв после физических пыток. Единственное, что они запоминали — то, что Кастелло называл Импульсом. Для него было невероятно увлекательным и приятным — мучить своих жертв, когда ему заблагорассудится. Так и не пойманный, Кастелло умер естественной смертью, но его Проклятие Мучений продолжает жить. Большинство ведьм и волшебников не знают о его существовании, поскольку магия держится в секрете несколько столетий, доступна только в избранных книгах заклинаний и доверена самым надежным ведьмам и волшебникам. Список его любимых заклинаний для мучений также доступен в этом томе. Мысли Гермионы кружатся, ее глаза жадно просматривают следующую страницу, где перечислены заклинания для Луча Памяти и заклинания Импульса. Заклинание Луча Памяти: ведьма или волшебник проговаривает заклинание Memento, за которым следует зигзагообразное движение палочки над головой жертвы. Красный свет, окутанный более темным алым туманом, вылетает из палочки и зависает над головой жертвы, затем погружается в теменную долю, чтобы контролировать ощущения жертвы, включая зрительную и слуховую активность.

Заклинание Импульса: Senti Tuum Dolorem.

Гермиона выдыхает, вытягивая шею, чтобы взглянуть на Драко. — Ну, разве это не прекрасно? — тихо спрашивает он. — Это, — он указывает на заклинания, — это наш способ насиловать разумы. Наш способ вызвать у каждого в голове невыносимые ощущения и образы. Это идеальное решение для нашей маленькой игры. Гермиона прикусывает внутреннюю часть щеки. — Ты действительно сумасшедший. Драко фыркает: — А ты нет? Я чувствовал, как твое сердцебиение ускорялось, пока ты читала. Ты не можешь этого отрицать. Учитывая то, как он смотрит на нее своими серебристыми глазами, Гермиона предполагает, что он читает ее мысли в эту самую секунду. Так какой, черт возьми, смысл врать? — Нет, — отвечает она, — не могу, — она закрывает книгу и передает ее Драко через плечо. Он цокает и подталкивает фолиант к ней. — Нет-нет. Оставь себе. Сделай закладки и подчеркни все, что привлечет внимание. Там есть масса интересных идей, от которых можно вдохновиться. Ханна всхлипывает справа от них, и Драко и Гермиона смотрят на нее. — В чем ее проблема? — спрашивает Драко. — Плачет из-за мертвого парня. — Хм, — бормочет Драко, оставляя Гермиону за спиной и медленно направляясь к Ханне. Все еще скрытый чарами, Драко устраивается за ее стулом, наклоняется через плечо, смотрит на движущуюся фотографию и ухмыляется. Он сует руки в карманы и проводит языком по нижней губе. — Она мало чего мне сделала, — шепчет Гермиона, и Ханна поднимает голову, чтобы оглянуться вокруг, будто что-то услышав. Гермиона прикусила язык, когда Ханна вернулась к своей работе. Драко возвращается к Гермионе и шагает в проход между двумя книжными полками. Гермиона следует за ним. — Имеет ли значение, сделала ли она тебе что-нибудь? — спрашивает он, приподнимая бровь и опираясь плечом на одну из полок. Гермиона пожимает плечами. В конце концов, хаос случается. Он необъективен и непредсказуем: он выбирает своих жертв в моменте. И Гермиона готова отказаться от всего, что она ценит и чем владеет, чтобы вызвать такой хаос. — Нет. Думаю, нет. Он делает небольшой шаг к Гермионе, его глаза смотрят на нее и сверкают в обещании чего-то коварного и совершенного. — Тогда считай Ханну Эбботт тренировочным раундом. — Когда? — спрашивает она, чувствуя отчаяние в своем голосе, но игнорируя его просто потому, что ей все равно. Ее нервы зудят от чего-то горячего и возбуждающего, и если она сможет утолить эту жажду мучениями Ханны блядской Эбботт, она сделает это сейчас же. Драко наслаждается ее проницательностью: — Тебе не терпится начать, Оф… Она не может сдержать порыв. Гермиона поднимает свободную руку и прижимает ее ко рту Драко. Пламя вспыхивает в ее глазах и рту, когда ее пальцы прижимаются к коже и, в конце концов, сжимают его челюсть. — Что я тебе говорила о том, чтобы так меня называть? — говорит сквозь стиснутые зубы. Драко смотрит на нее в ответ, и Гермиона чувствует, как его губы изгибаются в улыбке под ее ладонью, как будто он наслаждается ощущением ее руки, сжимающий его рот. — Поскольку ты все усложняешь, — начинает Гермиона, наклоняя голову и делая шаг вперед, чтобы сократить расстояние между ними, — я напомню тебе правила. Ты называешь меня как хочешь в дневное время. Как угодно, мне все равно. Кроме этого имени. Ты знаешь, когда я хочу, чтобы ты меня так называл. Он фыркает в ее руку, тепло его дыхания вызывает у нее покалывание. Но она борется, чтобы удержать контроль в этот момент. — Мне нужно две недели. Я проведу свое исследование и хочу, чтобы все было идеально. Все это. Каждый наш шаг должен быть безупречным. Это понятно? Драко не отвечает вслух, лишь слегка морщится и прижимается губами к ее ладони. — Почему бы тебе не кивнуть, если ты меня понимаешь. Он медленно кивает, и Гермиона убирает руку. — Было бы хорошо, если бы ты меня слушал, — добавляет она. — Как я уже сказал, твое желание — приказ. — Хорошо. А теперь пошел к черту, пока ты мне не понадобишься. Драко фыркает с ухмылкой. — Я буду ждать. Не бойся обращаться ко мне со всем, о чем тебе, возможно, придется позаботиться, — он опускает лицо и замирает в нескольких миллиметрах от ее. — Что бы ни придумал твой прекрасный ум, я с радостью сделаю это. С этими словами Драко снова вынимает палочку из кармана и снимает чары, которые их окружают. А потом он медленно уходит, ухмыляясь, и исчезает за краем книжной полки. Гермиона наконец переводит дыхание и зажмуривается, надеясь снять напряжение в своем разуме. Открыв глаза, она еще раз смотрит на Ханну. Ханна Эбботт. Милая, невинная, грустная Ханна Эбботт. Бедняжка Ханна Эбботт.