Полуночники/Nightcrawlers

Человеку, достаточно храброму, чтобы открыть эту книгу и исследовать волшебство. По моему скромному опыту, элитные способы пыток — это не причинение физической боли, а скорее вселение страха и ужаса в психику жертвы. Изменение свойств мозга и создание образа, звука, вкуса, ощущения или запаха, которые вызывают ужас и горе в их самых драгоценных частях ума. Таким образом, я создал Проклятие Мучения. Человеческий разум более податлив, чем думает большинство людей. При правильной технике в него можно легко вторгнуться и манипулировать им. И мое первое намерение, дорогой читатель, познакомить вас с поразительными свойствами самого важного человеческого органа. Это обитель секретов, намерений, стремлений, действий, импульсивных желаний, побуждений и слов. Такие уставы человеческого разума могут быть изменены с помощью этой формы магии. Моя вторая цель — представить вам дело моей жизни. Заклинания, которые я тайно создавал годами, являются гордостью моего существования. Почувствовать, что магия продолжает процветать, даже когда я превращусь в разлагающуюся плоть глубоко под землей, будет настоящим блаженством. Я поднимусь в самое славное место, когда эта магия окажется в руках надлежащего получателя. Итак, дорогой читатель, кем бы ты ни был, я делюсь с тобой своими заклинаниями. Некоторые из них созданы мной, другие — результат таланта магов и колдунов, обучавших меня. Но их объединяет одно свойство: все заклинания гнусны, наделены отпечатком всего ужасающего в этом мире. В страданиях есть красота, в пытках — великолепие, в распятии — избавление, а в аду — слава. Вы, достаточно храбрые, чтобы продолжить чтение, найдете их в каждом красивом заклинании. Э. Кастелло (1663) Взгляд Гермионы никогда в жизни не был более голодным. Он изучает — нет, поклоняется каллиграфии перед ней и с тщательно обводит изгибы каждой буквы. Поздней ночью ей приходится бороться, чтобы прочесть каждое слово на странице. Ни одна линия не избежит беглого взгляда. И каждое прочитанное слово распаляет пламя внутри Гермионы, огонь уже полыхает в ее животе и подбирается к сердцу. Все в письме от Кастелло бодрит ее душу — темную, мрачную, безжалостную душу. Душа, которая со временем станет лишь тенью того, что когда-то было люминесцентным и золотым. В конце концов, образуется ржавчина, которая покроет всю ее сущность. Нет. В конце, если им это удастся, ее душа не переживет вознесение. Гермиона предполагает, что с каждым эпизодом пыток, с каждым произнесением сладкого и злобного заклинания ее душа будет ломаться все больше. Раскалываться снова и снова, пока наконец не разлетится на миллионы неуничтожаемых осколков. Куски стекла будут лететь во всех направлениях внутри нее, пронзая органы, разрезая плоть и вызывая кровотечение, слишком сильное, чтобы его можно было восстановить. Она представляет, каково это, когда душа самоуничтожается. Это своего рода саморазрушение клеток, автоматическая и предопределенная судьба, которая покоится на кончиках ее пальцев. Со временем она проскользнет вверх по телу, достигнет всех изгибов и щелей ее существа, а затем войдет внутрь, встретит теплую кровь и колонизирует ее. И Гермиона будет приветствовать судьбу с распростертыми объятиями. Обычно чтение дается Гермионе с неизмеримой легкостью. При желании она может закончить книгу в пятьсот страниц всего за день или два. Однако в этом фолианте есть кое-что особенное. Его обложки в кожаном переплете пронизаны стремлением к вечности, чтобы время растянулось и расширилось за его пределы, чтобы она постоянно сидела над ним. Эта книга, полная мрачных, соблазнительных и мучительных заклинаний, о которых она раньше не подозревала, держит Гермиону в плену. Кастелло был чертовым гением. Ее пальцы проносятся по сотне изношенных страниц. Она позволяет уголкам выскальзывать из-под подушечки большого пальца, просматривая заголовки каждой страницы в поисках чего-то достаточно интригующего, чтобы остановиться. Это поражает ее. Она останавливается примерно на четверти пути, потому что это кажется правильным. Словно страницы шепчут ей: остановись, прочитай и возьми его, Гермиона Грейнджер. И как она может сказать «нет» судьбе, чья хватка крепче колье на ее шее?

Продвинутые формы легилименции

. Достаточно интригующе. Легилименция — навык, требующий от легилимента, или, как я предпочитаю называть его, захватчика, осторожности и точности. Перемещение в уме — привилегия, дарованная только волшебникам, призванных к таланту. Простая легилименция — признанная практика, но продвинутые методы гораздо более интригующие. Это дар — иметь возможность вторгаться в разум и влиять на него, как ему заблагорассудится. В этом, по моему скромному мнению, проявляется великолепие легилименции. Реалистичные видения, неотличимые от яви, самый опытный захватчик может послать в умы своих жертв. Часто видения бывают кровавыми, жестокими и эмоционально возбуждающими — по крайней мере, те их виды, которые лучше всего использовать. Предпочитаемые жертвы: те, кто пережил и продолжают скорбеть по травмирующим встречам. Примечание: это можно и нужно сочетать с Проклятием Мучения для получения постоянного эффекта. Сердце Гермионы сжимается в груди, потому что Кастелло только что показал что-то настолько знакомое и осязаемое для нее, что она физически отшатывается, но наслаждается этим откровением. Именно это Волдеморт делал с Гарри. Темный Лорд годами паразитировал в сознании Гарри, создавая ложные миражи, свидетелем которых он был. Что-то в ее мозгу тикает — возможно, выброс серотонина, — и Гермиона громко смеется. Алые занавески ее кровати задернуты, но Гермиона все равно поднимает голову, озабоченно осматривая пространство вокруг себя. За пологами Джинни, Кэти и Парвати крепко спят в своих кроватях. Она все еще осматривается, внимательно прислушиваясь, чтобы убедиться, что ни одна из кроватей не дергается и не скрипит. По правде говоря, пока ни один из их гребаных пронзительных голосов не пытается ее утешить — о, Гермиона, все ли в порядке? В последнее время ты выглядишь такой грустной! Ты достаточно спишь? Ты ешь? — ей все равно. Бля, они невыносимые. Мучают ее вопросом за вопросом до такой степени, что она заплатила бы за то, чтобы они заткнули рты, отдала бы свою душу, чтобы перерезать им глотки одну за другой ровным движением. Было бы удобно и просто… Гермиона развеивает навязчивую мысль, когда ее веки становятся тяжелее свинца. И она чувствует, как сон ласкает ее тело так же, как это делали его чертовые пальцы — мягкие, медленно скользящие по ее коже, в сочетании с холодным бризом на затылке, вызывающим мурашки по коже. И теперь, когда он у нее в голове — когда он врезался в ее мозг — Гермиона смотрит на описание продвинутой легилименции перед ней и думает только о нем, смотрящим в глаза Ханны и заставляющим ужасные образы проникать в ее разум. Образ ее любимого, мертвого парня, например. Одной мысли об этом достаточно, чтобы вызвать у Гермионы настоящий восторг. Она может представить это: сама держит Ханну за плечи, пока Драко вторгается в ее разум, воплощает кровавые и жестокие образы и видения, а затем внедряет Проклятие Мучений в ее мозг. Одного крика Ханны хватит, чтобы заглушить аппетит Гермионы на несколько дней. Прижимая книгу к груди, Гермиона опускает голову на подушки и смотрит в потолок, который видно сквозь каркас ее кровати. Бессонница нависает над ней серым облаком, не давая сну погрузить ее в состояние полной тишины. Вместо этого она находит утешение в рассматривании потолка, почти скрытого недостатком света в комнате, и наблюдении за черными пятнами в поле зрения. Они великолепны и окрашивают ее сетчатку очаровательным образом, она позволяет своим глазам закатываться к затылку, экспериментируя — как далеко они могут оказаться? Она начинает осознавать, как течет ее кровь — горячая и вязкая — когда она проносится по сосудам, и наполняет сердце. Гермиона понимает, что потеряла чувство времени, когда через несколько часов дневной свет начинает литься сквозь окна комнаты в общежитии, ее глаза все еще прикованы к потолку, а голова полностью пустая.

***

Через несколько дней в Большом зале Гермиона решает, что пора им воспользоваться. Она смотрит, как его руки листают страницы книги. Он сидит на другом конце Большого зала, теребя углы страниц так, что можно предположить — на самом деле он не взаимодействует с учебником. Возможно, он просто коротает время, бесцельно просматривая слова, пока его разум сортирует мысли, размышляет, придумывает что-то совершенно новое. Драко хорошо виден за широкими плечами Рона, поэтому Гермиона может время от времени поглядывать на него своими нетерпеливыми глазами. Она надеется, что он ответит ей взглядом, но он слишком увлечен книгой или притворяется, будто увлечен ею. Второй вариант кажется более вероятным. Думая, что Гермиона смотрит на него, Рон отрывается от пергамента и ловит ее взгляд. И Гермионе приходится быстро сместить взгляд на несколько сантиметров вправо, чтобы создать впечатление, будто он — тот, которым она восхищается, хотя, по правде говоря, она не хотела ничего, кроме как взять перо в руку, сжать его ладонью, и ударить им прямо в глаз… Блять. Она знает, что ей следует попытаться удержать навязчивые мысли, прежде чем они станут слишком агрессивными, но их так приятно прокручивать. Они похожи на восхитительное лакомство, от которого у нее сразу текут слюнки. Теплые, как булочки с корицей, они тают у нее во рту, заставляя ее чувствовать себя горячей и сильной, а остатки прикрепляются к небу и застывают там, пока их место не займет что-то еще более сладкое. Почему она не должна хотеть так себя чувствовать? Почему ей не стоит жаждать вкуса славы и власти? — Ты в порядке, Гермиона? Сука, она ненавидит этот вопрос. Она могла бы написать целую диссертацию, почему этот богом забытый вопрос — отрава для ее существования. О том, почему это самый оскорбительный вопрос, когда-либо существовавший в английском языке. А она выглядит в порядке? Не задавай тупых вопросов, Рональд. Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответ. Просто заткнись. Сиди и делай свою работу и оставь меня в покое… — Я в порядке, — отвечает с прохладной улыбкой, но внутри она чертовски мертва. Гермиона украдкой бросает взгляд на Драко, все еще притворяющегося увлеченным книгой, затем опускает голову и продолжает листать свой учебник по истории магии. Это невероятно скучно по сравнению с другой литературой, которую она читает. С каждой страницей книги Кастелло Гермиона чувствует, как ее живот сжимается и скручивается от удовольствия. Читая учебник, она ничего не чувствует, вообще ничего. Гермиона пытается сосредоточиться, но не может. И это заставляет ее наконец использовать его. Ты меня слышишь, Малфой? Она выжидает мгновение, прежде чем поднимает глаза, чтобы посмотреть на него. Он по-прежнему предан своей книге, его пальцы продолжают дразнить ее, танцуя по краям страниц. Она пытается фыркнуть через нос с наименьшим количеством разочарования, но ей трудно скрыть свой гнев. Потому что, если Драко увлечен гребаной книгой больше, чем ею, тогда у них возникнут проблемы. Давай, придурок. Я знаю, ты меня слышишь. Когда она ловит то, что его губы изгибаются в ухмылке, Гермиона понимает, что он у нее в голове. Хорошо. Я готова поговорить. Вставай и следуй за мной, если знаешь, что для тебя хорошо. В молчаливом согласии Драко медленно проводит языком по нижней губе, привлекая ее внимание. Ее глаза прикованы к этому движению, но она быстро сбрасывает влечение, адреналин выстреливает в ее тело. Она встает со скамейки и вытаскивает ноги из-под стола. Рон в шоке поднимает голову. — Куда ты? — спрашивает он, его озадаченные глаза смотрят, как Гермиона поворачивается, чтобы уйти. — В дамскую комнату, — бодро отвечает она, и, прежде чем ей придется снова терпеть его тупые вопросы, поворачивается налево и марширует к огромным дверям Большого зала. Она замечает, как Драко поднимается со скамейки слизеринского стола и медленно идет к двери, и она проклинает его хвастливую, но привлекательную походку, когда он уверенно сует руки в карманы своих брюк и небрежно покачивает плечами. Минуя порог Большого зала, Гермиона поворачивает налево и идет по коридору к центру замка. Ее глаза ищут чулан, комнату или даже нишу в стене, где она сможет поговорить с Драко наедине. Она ощущает его присутствие в нескольких метрах позади нее, поэтому смотрит прямо вперед и продолжает идти. Не оборачиваясь. Не создавая впечатления, будто ее волнует его подчинение. Честно говоря, Гермионе нравится власть над ним. Негласная, но понятная команда заинтриговала его настолько, что он бросил все, просто чтобы последовать за ней, поговорить, узнать о ее гнусных планах. После нескольких поворотов, пройдя глубже в замок, Гермиона наконец замечает пустой чулан достаточно далеко, чтобы не бояться, что их поймают. Приближаясь к деревянной двери, она быстро осматривает коридор, чтобы убедиться, что он пуст, за исключением психопата, следящего за каждым ее шагом. Добравшись до каморки, она схватилась за длинную металлическую ручку и дернула ее, когда ее глаза поднялись, чтобы заметить Драко в нескольких метрах от нее. Его рука на ее спине, и он толкает ее внутрь прежде, чем она успевает издать хоть звук. И это странно, но, по ее мнению, она хвалит его за быстроту. Он сдвинул ее и бесшумно затолкал в чулан. Его скрытность была непревзойденной, и пока он затаскивал ее, она учитывала этот факт. Она освобождается из его объятий, когда дверь закрывается. На мгновение окутанная тьмой, Гермиона гневно выдыхает, пытаясь скрыть прежнюю мысль. Внезапно включается лампочка, освещая чулан тусклым теплым светом. Она разворачивается и врезается о полку сзади. Банки и шаткие деревянные полки трясутся, но Гермиона может сосредоточиться только на Драко, прислонившегося спиной к двери со скрещенными руками на груди. Прорисовывается ухмылка, и Гермиона сжимается от его самодовольного вида. — Наконец-то, — говорит он, и его усмешка становится шире. — Ты меня избегала. Она отражает его позу, скрещивая руки на груди. — Я говорила тебе, что мне нужно некоторое время в одиночестве, чтобы провести надлежащее исследование, — отвечает она. — Не говори, что ты дерьмовый слушатель, Малфой. Он фыркает, этот скрипучий звук эхом разносится по каморке и пронзает Гермиону. Один удар, резкий и достаточно сильный, чтобы высвободить крупицу сдерживаемого гнева. Драко отрывается от двери и опускает руки. — Я замечательный слушатель. Просто нетерпелив. Он делает медленный шаг вперед, и Гермиона знает, что он решил растянуть приближение только для того, чтобы поиграть с ней. Она надеется, что ей хватит терпения, чтобы закончить этот разговор, потому что крайне важно подробно описать, чего она от него ожидает. Но когда Драко протягивает руку и дотрагивается до ее разгоряченного лица, проводя большим пальцем по напряженной линии подбородка, Гермиона чувствует, как ее колени превращаются в желе. И черт бы его побрал за это. Он не должен иметь возможности — нельзя позволять — заставлять ее чувствовать себя такой слабой и очарованной. Во всяком случае, Драко следует слушаться ее приказов. Его колени должны быть слабыми, а губы дрожать. Если бы он знал, что для него хорошо, он бы стоял сейчас на коленях и слушал ее, как хороший мальчик. Вместо этого он дразнит ее, как придурок, которым всегда был. — Я буду честен, Грейнджер, — начинает он, перемещая большой палец вниз, чтобы провести по ее нижней губе. — Мне не хватало твоего лица — этого вида, костной структуры и красивых вишневых губ. Драко выговаривает это последнее слово, как будто оно само по себе является ветром, целующим воздух между ними. А затем он приподнимает уголки губ в дьявольской усмешке и наклоняет голову набок, симулируя невинность: — О чем ты думала, сладкая девочка? Гермионе приходится заставить себя фыркнуть и склонить голову набок так, чтобы большой палец Драко соскользнул с губ. Его рука находит ее плечо. Сладкая девочка. Это с легкостью запечатлевается в ее мозгу. Записывается в части удовольствия, снова и снова повторяется его голосом, таким сладким и хриплым одновременно. И это заставляет ее чувствовать себя еще хуже. Она это ненавидит. О чем я думала, Малфой? Ничего такого. Об убийстве людей. Иногда о тебе. Легче сосредоточиться, когда его палец не скользит по ее губам. Еще немного, и она могла бы позволить импульсам взять контроль. Было множество возможностей, потому что было так много эмоций. Она могла бы толкнуть его, обхватить рукой его шею, отдернуть руку от своего рта — или, может быть, она поднесла бы ее еще ближе. Взяла бы кончик его пальца и засунула себе в рот, накрыла его палец языком, применила бы свою власть над ним. В конце концов, она должна иметь преимущество. Она — та, у которой есть книга, идеи, у нее течет горячее желание в крови, а руки просто чешутся, чтобы обернуться вокруг чей-то шеи… — Я думала о том, чтобы разрушить жизнь Ханны Эбботт, — наконец отвечает Гермиона. Драко смотрит на нее своими чарующими глазами, и ей приходится снова воздерживаться от своих побуждений. Она поджимает губы, чтобы замолчать. Тем не менее, из-за инстинкта, любопытства и соблазна Гермиона проводит языком по сжатым губам, пробуя его на вкус. То, что он оставил на ее губах, имеет вкус крови, металла и славы. — И что же придумал этот милый маленький ум? — спрашивает он, убирая руку с ее плеча и — помогите ей боги — поднося большой палец ко рту. Он решает свою судьбу, слегка посасывая подушечку пальца. Как… Блять, как он посмел так ее дразнить? Как он посмел завести ее, взбесить, а затем украсть ее часть для себя? Как он посмел пересечь эти границы, не задумываясь о гребаных последствиях? Она задается вопросом, подумал ли он о последствиях, или ему все равно. Гермиона уверена, что ее следующее действие провоцирует мешок гнева внутри нее, стремящийся треснуть по швам и разорвать ее горло криком, а руки опалить вспышкой жара. Гермиона находит в себе силы и храбрость, чтобы поднять ладонь, намереваясь ударить Драко по лицу. Смахнуть эту чертову ухмылку с его губ, губ, которые посмели пробовать ее на вкус так злобно, но соблазнительно. Но он быстрее. Прежде чем она дотронулась до его щеки, Драко поднимает правую руку, чтобы поймать ее запястье. Это заставляет Гермиону злиться еще больше — достаточно, чтобы оттолкнуть его свободной рукой и рычать от приложенных усилий, чтобы толкнуть его крепкую грудь. — Почему, — рычит она, снова пихая его, — ты стараешься быть таким придурком и задницей? Она как буря, возникающая из пустоты. Когда совершенно солнечный день превращается в грозу, настолько жестокую и неумолимую, что облака становятся темно-серыми, а молния пронзает карманы влаги, достаточно сурово, чтобы коснуться и отругать землю. И он просто насмехается над ней. Насмехается. О, теперь он хочет смеяться надо мной? Гермиона думает, что ему может понравиться желать смерти. — Вот тот огонь, которого мне не хватало и которого я так жаждал, — хрипит он, и когда она отдергивает руку, чтобы снова ударить его, он снова хватает ее запястье, переворачивает их обоих и толкает ее к двери с громким грохотом. — Хорошо. Рассердись, Грейнджер. Мне нравится эта твоя сторона. — Продолжай свои долбанные игры, и она никогда не уйдет, — хмурится Гермиона, протестующе выставляя голову вперед. — Теперь ты знаешь, что так не годится, — говорит он, крепче сжимая ее запястья. — Время контролировать это. Контролировать это? — Научись направлять. — В какую игру ты играешь? — шипит она, пылая от гнева настолько ощутимого и сильного, что она могла бы вырвать его кишки за секунду, если бы он отпустил запястья. Он снова ухмыляется. Желай смерти, желай смерти, желай гребаной смерти. — Пытаюсь помочь тебе, Грейнджер, — отвечает он, поднимая ее запястья и прижимая их к двери над головой. Она чувствует себя цыпленком, гребаной марионеткой, жертвой насилия. Эти адские чувства безжалостно кружатся внутри нее, она чувствует себя бессильной до такой степени, что не может направить этот пожар. И она это ненавидит. Ненавидит чувство бессилия. Именно такие чувства она должна вызывать у своих будущих жертв. Но пока она все еще в замешательстве. — Ты начал это… — А теперь тебе нужно забрать эту энергию, — приказывает он, снова ударяя ее запястья о дверь. — Как ты ожидаешь, что все сработает, если не можешь быть хорошей девочкой и научиться сдерживать свой гнев после того, как он был израсходован, а? Ее грудь вздымается и опускается. Она думает о том, чтобы ударить его своим коленом прямо в гребаный член — именно туда, где он этого заслуживает, но передумывает. Делает глубокий вдох. Пытается сосредоточиться, чтобы понять, чего он пытается достичь в данный момент. Она сжимает губы, потому что, сука, он прав. Он прав насчет подавления гнева. Глубоко вдохнув через ноздри, а затем выдохнув вдвое громче и мощнее, Гермиона пытается прикрыть гнев фасадом из золота. Она борется с яростью в своем теле, подавляя каждую алую клеточку одну за другой, пока, наконец, спустя почти минуту, снова не чувствует себя непринужденно. Когда ее разум проясняется, она вспоминает цель вызова Драко в эту кладовую: предложить план принудительной легилименции для Ханны. Посмотреть, способен ли Драко проникнуть в чей-то разум и изменить все, что он видит, слышит и чувствует, на короткий промежуток времени. Ее глаза достигают Драко. — Ты легилимент. Он ухмыляется, и она борется с желанием задушить его. — Чертовски хороший. Она никогда не считала себя мазохисткой, но Гермиона знает, что ей нужно быстро заменить подавленный гнев чем-то другим. Она считает, что боль станет хорошей альтернативой. Ей нужно узнать, каково это. Понять, будет ли этого достаточно. — Ты можешь создавать и посылать видения в чей-то разум? — спрашивает она, запрокидывая голову, ударившись о дверь, а затем прижав язык к нижнему ряду зубов. Драко приподнимает бровь. — Это то, что ты хочешь, чтобы я сделал с Ханной? Смело и решительно она отвечает: — Я хочу, чтобы сначала ты сделал это со мной. — С тобой? — уточняет он, хотя в его голосе нет ни малейшего колебания или замешательства. Это больше похоже на язвительное замечание, чувствуется нетерпение. Она кивает. — Докажи мне, что ты можешь это сделать. Тогда мы повторим это с Ханной. Но только если мне понравится. — Как извращенно с твоей стороны, — произносит Драко, обхватив ее запястья левой рукой, а затем опускает правую, чтобы дернуть ее за волосы, поднимая подбородок еще выше. Он возвышается над ней, смотря в глаза с высоты. Дыхание Гермионы прерывистое, она ждет его ответа. — Отлично. Я постараюсь сделать все правильно. — Не пытайся, — говорит она сквозь стиснутые зубы. — Просто сделай это… Внезапно мозг Гермионы начинает гореть и вздуваться под таким сильным давлением, что она слышит всхлип, срывающийся с ее губ. Затем, в черных вспышках перед ее глазами, начинают воссоздаваться эпизоды ее жизни настолько осязаемым образом, что она чувствует себя снова там. Летние воспоминания, выходные в Норе и толпа репортеров, война в вспышках, подобных заклинаниям, и моменты ее путешествия с Гарри и Роном по сельской местности в поиск крестражей — все они сливаются в жгучий дискомфорт, сосредоточенный в передней части ее мозга. Вдалеке она слышит, как скрипят ее зубы, и из ее рта вырывается тихое ворчание, когда Драко проникает еще глубже в мозг, так глубоко, что шея импульсивно изгибается и судорожно сводится. А потом она стоит по колено в Черном озере. На ней кремовая атласная ночная рубашка, которая едва прикрывает ее задницу. Другими словами, она голая. Чувствует, как ветерок поднимается по ее голым ногам и рукам и быстро проникает на все открытые части ее тела. Когда она поворачивается, то видит себя, идущую в черной накидке. Внезапно этот образ оказывается перед ней. Рука высовывается и сжимается вокруг ее шеи, погружая ее под воду. Она брыкается, пинается ногами, хватается за запястье, удерживающее ее, кричит, вдыхая воду в легкие. Широко открыв глаза, Гермиона может видеть свое альтер-эго, иллюзию самой себя — какой бы образ Драко ни внедрил в ее мозг. Когда рука поднимает ее над водой, чтобы она могла отдышаться, лицо меняется. Это Драко. Он держит ее исключительно за шею, душа и сжимая до такой степени, что Гермиона отчаянно кашляет в момент выдохов. Однако это длится недолго — спустя мгновение он толкает ее обратно под воду. Помимо иллюзии всего этого, Гермиона понимает, что ее собственная грудь сжимается. Полость затоплена чрезмерным количеством воды. А потом она снова в видении, ее снова подняли из воды. Но на этот раз Рон держит ее за горло. Ее зубы сцепляются вместе, чтобы противодействовать сильному давлению в ее теле, давлению, которое только увеличивается и усиливается, когда она встречается с голубыми глазами. Он… Нет… Не он. Кто угодно, только не он. Рон заставляет ее вернуться под воду, и она ощущает горький вкус всего этого. Царапает руку и бьется ногами. Но ничего не работает. Она остается под водой в постоянном тонущем состоянии, но на самом деле она не тонет, не закрывает глаза, не чувствует освобождения, которого так страстно желала неделю назад. И снова ее поднимают из воды, чтобы сделать прерывистый вдох, и Гермиона понимает, что это снова она, в том же черном плаще. — Тебе нравится это ощущение? — спрашивает она себя со злобной ухмылкой на лице. Гермиона кивает, потому что под криками, пинками и избиением боль действительно приносит удовлетворение. Внезапно ее мозг дергается, и она чувствует умственное и физическое освобождение от легилименции. Гермиона спотыкается, но прислоняется спиной к двери, чтобы не упасть. Ее голова пульсирует от легилименции, видений, всего, что связано с этим опытом. Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить нервы, она поднимает глаза и смотрит на Драко. Драко улыбается ей, явно гордясь собой. Может, гордясь ею. Мерцание в его серых глазах свидетельствует об этом факте. Он смотрит на нее, как на свою самую жестокую жертву. Что-то в его взгляде высвобождает частичку боли, вызванной последствиями. — Достаточно удовлетворительно? — спрашивает он. Она должна отдышаться еще мгновение, прежде чем ответить. Такое ощущение, что ее мозг расширяется в голове в такт биению сердца. С каждой пульсацией он ударяется о ее череп и эхом разносит устойчивый барабанный бой в ушах. Ее зрение слегка колеблется, но после того, как она заставила себя несколько раз моргнуть, Гермиона, наконец, может снова различать цвета в комнате, разглядеть фигуру Драко, а не только его силуэт, и может дышать. Это было волнительно. Но он не получит удовлетворительно. Потому что она хочет, чтобы Ханне было больнее. — Почти, — отвечает она дрожащим голосом, на пути к восстановлению своей сильной стороны. — Я хочу, чтобы ты сделал ей хуже. Драко решительно проводит языком по нижней губе. — Какие образы ты имеешь в виду? Она уже обдумала это. И все из-за фотографии Джастина. Рваной, потрепанной, заезженной фотографии мертвого любовника Ханны. — Я слышала от Парвати, что Ханна не знает, как умер Джастин, — Гермиона глубоко вздыхает, ее голосовые связки, наконец, стабилизируются достаточно, чтобы она могла говорить. — Я хочу, чтобы ты подкинул ей несколько идей, как это могло случиться. Драко смотрит на Гермиону. — Продолжай, — говорит он, заправляя ее выбившийся локон за ухо. — Она и так чертовски нестабильна, — продолжает Гермиона. — Везде носит с собой его фотографию. В книге Кастелло подробно рассказывается о преимуществах психологической пытки. Я хочу свести ее с ума фальшивыми изображениями смерти Джастина. Четвертование, съедение заживо, сожжение. Я хочу осесть в ее сознании. А потом укрепить эти воспоминания с помощью Проклятия Мучения. Драко выдыхает, затем улыбается. — Это довольно коварно, Грейнджер. — Не только коварно. Необходимо. И так приятно. Его улыбка становится все шире, а потом он задает простой вопрос: — Когда? Гермиона закусывает нижнюю губу, полностью выпрямившись. — Еще несколько дней. Я хочу, чтобы все было идеально. — Я позабочусь о том, чтобы все было идеально, — решимость в его голосе воодушевляет ее и заставляет сделать шаг вперед. — Хм, — она наклоняет его голову и прислоняется к его груди. — Может, ты все-таки хороший слушатель. Драко смеется, и Гермиона чувствует, как приподнимается его грудь. — Лучший. Теперь… — его рука опускается с волос, двигаясь вверх и вниз по ее руке. — Сможешь ли ты быть хорошей актрисой, Грейнджер? Сможешь контролировать гнев для меня? Сможете удержать его до того самого момента? Гермиона приподнимает бровь и наслаждается его прикосновением. Оно напоминает ей, насколько она очарована его чувственным искушением и собственными внутренними убеждениями. Она отвечает: — Лучшей.

***

И она лучшая. Гермиона успешно удерживает огненный шар внутри себя. Он возбуждает и соблазняет ее, обычно активизируясь от Рона, Джинни или кого-то еще, кто просто смотрит в ее сторону. Тем не менее, она может держать все под контролем. Для нее важно иметь преимущество не только над другими, но и над собой. Ей нужны терпение и сила, чтобы сделать все правильно, чтобы вырваться из той пустоты, в которую она попадает, мучая каждого ублюдка, который ходит по коридорам этого богом забытого замка, этого дома и миража боли, страданий и смерти. Потому что это все, чем для нее сейчас является школа — галлюцинации, заблуждение и полный бардак. Отражение того, что было раньше и больше никогда не повторится. Гермиона ходит на занятия, обедает с друзьями и сплетничает по вечерам, но все это время она планирует крах Хогвартса. Благодаря книге Кастелло и ее собственному развратному уму Гермиона Грейнджер обнаруживает, насколько она талантливая актриса. А еще она чертовски хорошо скрывается. Потому что каждую ночь в течение следующих четырех дней Гермиона накладывает на себя заклятие невидимости, пробирается в подвал замка, где находится общежитие Хаффлпаффа, и наблюдает, как Ханна Эбботт выходит из ванной темной ночью в полном одиночестве, ее единственная компания — сумочка с туалетными принадлежностями персикового цвета и эта гребаная фотография Джастина. Поставь фото в рамку. Повесь на стену. Сделай что-нибудь. Зачем ее носить? Зачем постоянно смотреть, если это предмет, который причиняет только боль? Она что, ебаная мазохистка? Гермиона никогда не поймет Ханну. Она горевала раньше, но это… это просто крайность. Она с особой точностью изучает шаги Ханны от ванной до входа в общежитие, запоминая, как ее ноги движутся по каменному полу, анализируя выражение ее лица, когда она время от времени смотрит вниз на фотографию Джастина… Мерлин, эта сука абсурдна. Все в Ханне чертовски прискорбно, жалко и просто чертовски смешно. Сердце Гермионы закружилось при мысли о том, что она подвергнется еще большим страданиям. В день расплаты Гермиона ведет себя как обычно, утром, и после обеда. Она истощена, устала и изолирована, но иногда устраивает шоу для Рона или Джинни, когда нужно. И делает она это с абсолютным умением, убеждая их, что она все та же Гермиона Грейнджер. Но ночью Гермиона — лишь имитация той, кем она была утром. Теперь она Офелия. Это Офелия, которая ждет Драко Малфоя в долбанной кладовке между общежитием Хаффлпаффа и общим туалетом, чтобы вместе истязать Ханну Эбботт. Без четверти одиннадцать. Она сказала Драко встретиться с ней здесь. Обычно в это время Ханна выходит из ванной. Уединенная, тихая и скрытая кладовая с припасами — идеальное место для ее развлечения, идеальное, чтобы Драко протянул руку, схватил Ханну и затащил ее в шкаф так же, как он сделал с Гермионой несколько дней назад. Осталась всего минута до четверти, Гермиона ждет, скрестив руки, глядя на дверь и стуча ногой по каменному полу. Она одета в невзрачную одежду — черное с головы до пят — чтобы не привлечь внимание к тому, кто она. Ее волосы собраны в низкий хвост, а кудри укрощены заклинанием. В конце веселья она надеется, что Заклинания Памяти — как было подробно описано в книге Кастелло — будет достаточно, чтобы еще больше скрыть ее личность от Ханны. Гермиона думает, как весело было бы проявить к чарам как можно больше тщательности. Заставить Ханну забыть, кто ее мучил, но каким-то образом позволить ей помнить одну отличительную черту, чтобы каждый раз, когда они проходили в коридоре, возникала невысказанная связь. Ханна посмотрит на Гермиону, почувствует замешательство, тревогу, тремор в руках и сердце, и ей придется смириться с тем фактом, что она понятия не имеет, почему именно Гермиона вселяет в нее такой страх. Боги, это было бы идеально. Гермиона очень заинтересована. Но он чертовски опаздывает. Драко Малфой всегда любил поиграть с эмоциями и терпением Гермионы, так почему сегодня должно быть по-другому? Если они договорились сделать это вместе, он должен каким-либо образом изменить свои привычки для нее? Подавить свою сущность? Драко ясно дал понять в кладовке, что ему нравится раздражать ее — доводить до предела, прежде чем схватить перед падением. Этот поступок не должен быть для него исключением. Гермиона чувствует, как внутри нее кипит та же сила гнева. Когда он начинает гноиться, остановить его практически невозможно, и Драко точно знает, как вызвать его, даже когда его нет рядом. Одной мысли о том, что он дразнит ее, достаточно, чтобы рассердить ее. Нахуй его. Нахуй его и всех вокруг. Нахуй Ханну Эббот и придурков в этой школе. Нахуй мир, нахуй Хогвартс, нахуй Рона, нахуй Гарри, и нахуй всех до единого… Дверь со скрипом открывается, и Гермиона наблюдает, как Драко проскальзывает в кладовку. Он закрывает дверь и оборачивается, чтобы улыбнуться ей. — Добрый вечер, — говорит он, что по какой-то причине снова вызывает в ней бурю. Это тот самодовольный, долбаный тон голоса и то, как его брови приподнимаются в поддразнивании — она знает, что однажды он слишком сильно толкнет ее к краю, если не будет осторожен. Может быть, он именно этого и хочет. — Ты почти опоздал. — Но я не опоздал. — Нет. — Значит ли это, что я получу небольшое угощение? Боги, если бы она могла просто сжать его шею руками… Нет… Сохрани этот гнев. Гермиона усмехается: — Обычно в это время Ханна выходит из уборной. Почему бы тебе не быть хорошим мальчиком, повернуться и смотреть. Подожди, пока она выйдет. Подожди и схвати ее, когда я скажу. И, может быть, как только ты сделаешь все правильно, — она делает шаг вперед, — то получишь угощение. Драко прикусывает нижнюю губу — блять, он так красиво прикусывает ее, лишь кончиками зубов — и смотрит на Гермиону, будто он владеет ею, а она владеет им, будто они владеют друг другом. — Пока это будет красиво и мило. — Так и будет. Ты получишь награждение в свое время, — она смеется. Между ними существует негласное понимание — Гермиона это чувствует. Гермиона чувствует, как ниже пупка ее живот скручивается и сжимается от желания. Она предполагает, что внутри него тоже есть подобное чувство. Повинуясь ее приказу, Драко поворачивается, чуть-чуть приоткрывает дверь и ждет. Подойдя к нему сзади, Гермиона пытается выглянуть за дверь. Она приподнимается на цыпочки, но все еще не достает, чтобы смотреть поверх плеч Драко. Вместо этого она смотрит сквозь небольшую щель между его телом и дверью, терпеливо ожидая Ханну. А потом, в роковой момент, всего несколько секунд спустя, она там. Это Ханна. Выходит из ванной. Одна. И она держит эту чертову дурацкую фотографию в руке, прижимая ее к сердцу, когда идет к входу в общежитие. Гермиона поднимается на цыпочки, кладет руки на плечи Драко, опускает голову так, что рот примыкает к его уху, и ядовито шепчет: — Хватай ее. Она с трепетом наблюдает, как Драко выскальзывает из щели в двери, обхватывает левой рукой грудь Ханны, а правой зажимает ее рот, и тащит в кладовую. Как только Драко затащил Ханну в шкаф, Гермиона закрывает дверь и вынимает палочку из кармана. Она поднимает ее в воздух и шепчет Маффлиато. Крошечная Ханна в руках Драко борется, как мышь, попавшая в ловушку. Она набрасывается на него изо всех сил, визжа в руку и мотая головой во все стороны. Как бы сильно она ни старалась, Ханна не может избежать жесткой хватки Драко. Ее крик пронзает пространство маленького помещения, отскакивая от стен и отражаясь, но ни одна частица звука не выходит из комнаты. Ханна может кричать, пока ее легкие не загорятся, и никто не услышит. Гермиона со льдом в глазах и огнем в руках наблюдает, как Драко опускает Ханну на землю, ее плечи все еще извиваются в его хватке. Когда Ханна поднимает взгляд и видит Гермиону, ее испуганные глаза вылезают из орбит. Она начинает плакать. Гермиона опускается спиной к двери и садится на вытянутые ноги Ханны, блокируя их. Она берет свою палочку, направляет ее на свою жертву и произносит Инкарцеро. Веревки из ее палочки обвивают тело Ханны по спирали. Одна обвивается вокруг ее бедер, прямо там, где сидит Гермиона. Другая — вокруг ее лодыжек. Еще одна появляется вокруг туловища Ханны, скрепляя руки по бокам. И, наконец, одна затыкает рот — врезается между зубами, чтобы заглушить ее крики и всхлипы. Ханна грызет веревку, по ее лицу текут слезы. А потом она кричит, провоцируя Гермиону. — Заткнись, — рычит Гермиона, протягивая руку Ханне за голову, чтобы схватить за волосы и откинуть ее назад. При этом обнажается шея Ханны, и даже в мрачном свете Гермиона видит, как пульсирует ее жилка на шее от страха. Ее крики и рыдания такие громкие, такие надоедливые, такие чертовски раздражающие, что Гермиона хочет перерезать суке глотку прямо здесь и сейчас. Прекратить страдания девушки прежде, чем она сможет сделать худшее. Нет, пока нет. Но она может делать другие вещи. Гермиона берет прядь волос в руку и наматывает ее на пальцы и сильно тянет. Задирает голову настолько, что Ханна вынуждена смотреть в потолок. Слезы текут из уголков ее глаз. Она рыдает, ее дыхание прерывистое, а ноги трясутся, пинаются, дергаются вверх и вниз изо всех сил. Еще один крик, и Гермиона не выдерживает: — Заткнись, — шипит она тоном, леденящим кровь — Ты ее слышала, — рычит Драко из-за головы Ханны. Он по-прежнему держит ее одной рукой, левой рукой фиксирует ее подбородок и заставляет Ханну опустить голову назад, чтобы посмотреть на Гермиону. — Делай то, что она тебе, блять, говорит. Ханна дрожит под Гермионой. То, как ее глаза расширяются в ужасе, воодушевляет, вдохновляет и радует. И Гермиона клянется, что Ханна бормочет ее имя в знак признательности. Приглушенное «Гермиона» прекраснее всего, что могла бы спеть любая муза. Лепет ее имени, сдавленный веревкой, удерживающей Ханну в плену, звучит как рай. — Вот, что сейчас произойдет, — шипит Гермиона, пока Ханна продолжает паниковать. — Ты будешь смотреть, да? — она обращается к Драко. — Откинь ее голову назад, — он подчиняется, дергая Ханну за волосы так, что ее красное как свекла лицо вынуждено смотреть в потолок. — Ты будешь держать глаза широко открытыми и позволишь ему вторгнуться в свой разум. Ханна качает головой, плачет сквозь кляп, умоляя о пощаде. Она повторяет «нет» несколько раз таким чертовски жалким тоном, что Гермиона наслаждается коротким смехом. Затем, чтобы сдержать непрекращающийся плач, Гермиона протягивает руку вперед и хватает Ханну за горло. Она сжимает, слюни появляются в уголках рта, стекая с губ вниз по подбородку. — Ты боишься? — Гермиона насмехается, слегка качая шеей. Ханна зажмуривается, слезы все еще текут под закрытыми веками. — Открой их. Открой глаза, или я своими руками заставлю их открыть. Когда Ханна открывает глаза, она смотрит прямо на Гермиону. И на мгновение — не более того — Гермиона колеблется. Видит агонию в глазах девушки и чувствует легкую вину. Но чувство быстро исчезает, как только Драко перехватывает управление. Он снова дергает Ханну за волосы, и рука Гермионы соскальзывает с ее горла. Затем своими соблазнительными глазами он смотрит на Гермиону. — Что ты задумала для нашего маленького угощения? Гермиона призывает книгу Кастелло. Его слова — его великолепные, соблазнительные слова, которые, кажется, поют ей на страницах — текут в ее голове, когда она рассматривает самые ужасные способы смерти человека. Когда у нее появляется несколько идей, Гермиона поднимает палец к лицу Ханны и проводит по ее челюсти: — Я слышала, ты не знаешь, как умер твой жалкий парень, — ее палец останавливается на подбородке Ханны, и Гермиона проводит ногтем вниз к горлу, чувствуя, как при этом шелушится кожа. — Может, дать тебе несколько идей? Ханна качает головой, и Гермиона внимательно вглядывается. — Давай начнем с чего-нибудь быстрого и безболезненного, — начинает она. — Как насчет того, чтобы Джастин подвергся Аваде, хм? Упал на землю, как бледный труп, и ничего больше после того, как его ударили ярким зеленым лучом? Начнем с этого. Драко ухмыляется, заставляет Ханну смотреть ему в глаза, и погружается в ее разум. Ханна кричит громче, чем раньше, вены на ее голове вздуваются от явного дискомфорта. Ее тело напрягается и дергается, ноги брыкаются, а грудь вздымается. Но Гермиона с легкостью удерживает ее. Зрелище заряжает энергией. Пальцы Гермионы дрожат, когда она смотрит, как глаза Ханны практически загораются от давления легилименции. Ясно, что Драко не сдерживается. — А теперь, как насчет того, чтобы Джастина затоптали насмерть? — предлагает Гермиона, восхищаясь слезами, текущими по щекам Ханны. — Возможно, гиганты или кентавры сделали свое дело. Они наступили прямо на него, ломая каждую кость в его теле. Превращая его в плоскую версию того, кем он был раньше. Каждый орган был сплющен, каждая кость раздроблена, и каждый миллиметр его кожи слез. Воспоминания меняются, и Ханна продолжает кричать. — Горло Джастина… — Гермиона поднимает ноготь и медленно проводит им горизонтально по обнаженной шее Ханны, — перерезали? Симпатичный, красивый кинжал, скользящий по коже на его шее? Кровь струится из сладкого пореза и стекает по его телу, оставляя пятна на одежде? С каждым словом и изображением, которое она создает, Гермиона ощущает, как ее тело наполняется адреналином и экстазом. Сам факт того, что все это внедряется в сознание Ханны, подобен проблеску ее личного рая. В этот момент сияют небеса, которых, как она думала, не существовало. — Джастина разрывают в клочья, — продолжает она. — Разрывают и грызут жуткие существа, которых ты только можешь придумать. Возможно, стая хищных оборотней. Они царапают его тело и вырывают зубами его гребаное сердце. Прямо в голове Ханны. — Как насчет того, чтобы Джастина четвертовали? Его конечности разводятся в четырех разных направлениях. Плоть отрывается от плоти, сопровождаемая сладким, рвущимся звуком. Сделай этот звук громким и ощутимым. Кровь хлыщет со всех сторон. Больше криков, больше ударов. Гермиона задыхается от всего этого. — Глаза Джастина вырвали. Какого цвета они были? Светло-коричневые? Почему не представить, как их вырывают прямо из орбит, разрывая зрительный нерв? Разве это не красивое зрелище, Ханна? Смотреть, как глаза твоего парня отрываются от его лица? Ханна кричит и качает головой. Под Гермионой ее тело кажется мягче, как будто она вот-вот сдастся. Как будто давление легилименции слишком велико для ее тела. Как этому и следует быть. — И давай представим еще одно: Джастин содрогается на полу в Большом зале, из его тела льется кровь. Колотые раны, разрывы, порезы и синяки. Каждый миллиметр его тела окрашен в пурпурный или малиновый. Он делает свой последний вздох, а затем умирает. Как тебе? Драко передает все это в голову Ханны. Фальшивые воспоминания, кровь, раны, смерть. Алые изображения тела Джастина, разорванного на части, раздавленного, съеденного заживо. Все это становится частью памяти Ханны о том дне, когда она его потеряла. Гермиона обращается к Драко: — Заставь его плакать по ней. Драко ухмыляется, продолжая погружаться в ее разум, его концентрация безупречна, а глаза прикованы к цели. Гермионе приятно слышать, как Ханна выкрикивает имя Джастина через кляп во рту. Этот приглушенный крик оставляет в ее мозгу приятное и сладкое ощущение, заставляя ее продлевать пытку до самого конца. Но внезапно Ханна начинает яростно пинаться и кричать, слезы текут из ее глаз. Она почти разрывает зрительный контакт с Драко, но он держит ее за волосы и остается сосредоточенным. Раздраженная, Гермиона ударяет ладонью по горячей щеке Ханны. — Замолчи! — кричит она, обезумев от непрекращающегося плача. — Замолчи! Блять, ты чертовски надоедливая! Почему бы тебе просто не, — она снова хлопает ее по щеке, — заткнуться! Гермиона — это гроза, гром грохочет каждый раз, когда ее рука касается щеки Ханны. — Твой парень мертв, — говорит она, потому что это то, что Ханна должна услышать. Это то, с чем ей нужно смириться. — Прими это, несчастная сука. В конце концов, Драко покидает сознание Ханны. Движение ее тела ослабевает, и Гермионе становится легче контролировать свои удары. Крик стихает, и Ханна слабеет. — Сделай это, — говорит Драко. — Проклятие Мучений. Сделай это. — Ты слышишь это, Ханна? — Гермиона спрашивает, смотрит на Драко, а затем возвращается к испуганным, пустым голубым глазам. — Он хочет, чтобы я это сделала. Чтобы я мучила тебя и дальше, — Ханна качает головой со всей оставшейся в ней энергией. Ее крик тихий, почти неслышный. — Он хочет, чтобы я тебя уничтожила. Он хочет… — Гермиона сжимает большим и указательным пальцами щеки Ханны, — чтобы я навсегда закрепила твою агонию. Контролировала тебя. Сделала тебя своей маленькой игрушкой. Ханна снова качает головой, когда Гермиона поднимается с ее ног и становится рядом на колени. Она наклоняется к лицу Драко, облизывая губы. — Тогда я сделаю это? — спрашивает она его, прижимаясь языком к зубам. — Сделай, — почти умоляет Драко. Ханна плачет под ними, пока они приближаются навстречу друг другу. — Ты дашь мне угощение? — Гермиона поддразнивает, проводя языком по нижней губе. — Все, что хочешь, — отвечает Драко. — Сделай это. Бля, сделай это. Офелия, сделай это. При звуке этого имени нижняя часть живота Гермионы подпрыгивает. Прыжок, сальто и падение вниз. Все потому, что он называл ее тайным, великолепным именем — Офелия. Гермиона достает свою палочку и наводит ее на лоб жертвы. Она придвигается к Драко еще ближе — теперь они в сантиметрах друг от друга — и чувствует, как его горячее дыхание сталкивается с ее собственными губами. Незадолго до того, как она толкает себя вперед и в него, Гермиона шепчет Memento и выводит волнистую линию в воздухе. Алый свет, о котором писал Кастелло, вылетает из кончика палочки Гермионы, и постепенно проникает в голову Ханны. А затем, несколько мгновений спустя, глаза Ханны закатываются, и она впадает в состояние транса. Ее губы раскрываются, собранная слюна стекает струйкой, а голова опускается набок, как у тряпичной куклы. Ослабев в объятиях Драко, Ханна впадает в своего рода гипноз. Гермиона глубоко дышит, единственный звук в кладовке — ее ровное дыхание. Палочка все еще горит от следа проклятия. Она смотрит на свою добычу, а затем ее глаза поднимаются от тела Ханны, чтобы поймать взгляд Драко. — Блять, — шепчет он, но это скорее удовлетворенный стон. Гермиона просто дышит. Думает о том, что сделала. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Драко. Сделав еще один глубокий вдох, погрузившись в ступор, Гермиона отвечает: — Как бог. — Ты — бог, Офелия. — Почти. Гермиона снова прислоняет палочку к голове Ханны. — Обливиэйт. Она прокручивает воспоминания, которые намеривается удалить. В непрерывном потоке белого тумана образы Гермионы и Драко покидают голову Ханны и уносятся в ее волшебную палочку. Это быстрее и проще, чем она думала. Адреналин и перфекционизм Гермионы, сливающиеся в одном идеальном движении, позволяют ей должным образом стереть воспоминания. Когда дымка растворяется в палочке, Гермиона говорит: — Теперь я чувствую себя богом. — Боги заслуживают подношений, — стонет Драко, наклоняясь вперед. Она подозревает, что они закончат то, что начали. Что искушение заставит их встретиться посередине, над бессознательным телом Ханны. Но как только Драко собирается вторгнуться в личное пространство Гермионы, просыпается Ханна. Но все по-другому. Она спокойная, тихая и покорная. Ее глаза налиты кровью, щеки бледные, а рот по-прежнему расслаблен. Бездействующее тело кажется безобидным. Гермиона немного выжидает, наблюдая за ней. Изучая ауру Ханны. Будто она проснулась от глубокого сна — даже комы — и все еще приспосабливается к ощущению, что снова в сознании. Убедившись, что Ханна не представляет угрозы, Гермиона протягивает палочку и бормочет Фините. Веревки вокруг Ханны исчезают, единственная улика — красные вмятины на ее тонких запястьях. Ханна падает в объятия Драко, все еще слабая. Ее дыхание начинает выравниваться, но это занимает слишком много времени, и Гермиона теряет терпение. — Слабая сука, — бормочет Гермиона, поднимаясь над ней. — Что теперь? — спрашивает Драко, поправляя Ханну на руках. Гермиона закатывает глаза: — Подними ее. Встав на ноги, Драко хватает Ханну за подмышки и заставляет подняться. Она почти пришла в себя, но все еще явно слаба. Гермиона смотрит на свою жертву, ожидая ответа. Крик, рыдания, осознание того, что ее жестоко пытали. Ничего такого. Ханна просто облизывает потрескавшиеся губы, наклоняет голову и смотрит на стену позади Гермионы. Она бормочет несколько бессвязных слов, а затем ее веки опускаются. Нетерпеливая и разгоряченная из-за своего предыдущего гнева, Гермиона импульсивно вскидывает руку и хватает Ханну за шею, повторяя рисунок пальцев, оставленный ранее. Ханна без энтузиазма всхлипывает, едва осознавая руку на своей шее. — Возьми себя в руки и съебывай, — шипит Гермиона. — Давай. Бери свою гребаную фотографию и все свои вещи и вали отсюда. Дыхание Ханны снова учащается, как будто страх начинает пробираться обратно в нее. — Не заставляй меня повторять снова, — сквозь стиснутые зубы говорит Гермиона, крепче сжимая шею. Несколько мгновений спустя Ханна кивает. При этом Драко ослабляет хватку, она собирается с силами, спотыкается о дверь и уходит. Гермиона опускает голову и наблюдает, как Ханна стоит перед входом в общежитие Хаффлпаффа. С последним проблеском сознания и силы, Ханна набирает пароль и входит, когда дверь открывается. Удовлетворенно выдохнув, Гермиона медленно поворачивается и смотрит на Драко. Он смотрит в ответ, в его серебряных глазах, скользящих вверх и вниз по ее телу, видно благоговение. — Что дальше, Офелия? Она облизывает губы, уже жаждущие конечного результата, новых жертв, крови, смерти. — Еще.