Полуночники/Nightcrawlers

Еще. Гермиона жаждет большего. Позже той ночью она спокойно лежала в своей постели — на спине, широко открыв глаза, устремив взгляд к потолку, сложив руки на груди, которая поднималась и опускалась с ровными вдохами и выдохами. Все, о чем она может думать, это то волнующее ощущение, которое охватило ее тело, когда она мучила Ханну. Когда она обхватила пульсирующую, румяную шею девушки, когда она дергала за волосы и смотрела в испуганные глаза, когда она наколдовала грубые веревки, чтобы обернуть вокруг ее конечностей и заткнуть ее горло… Когда она наложила Проклятие Мучений то увидела, как боль, которую она испытывала раньше, затмила здравомыслие, оставшееся в Ханне Эббот. Это было похоже на рай: смотреть, как Ханна погружается в полное отчаяние. Теперь Гермиона жаждет восторга. Нет, пока не сейчас. Она хочет так сильно, что ее кости болят, но еще не время. В стратосфере жизни есть целый отрезок времени, отведенный для этого момента, и Гермиона сделает все, чтобы удлинить и усилить эластичность континуума. Сделает так, чтобы она могла вечно терроризировать людей, когда она этого захочет. Загипнотизированная, словно в трансе, Гермиона смотрит в потолок, позволяет глазам закатиться и приветствует черные пятна, что пляшут в поле ее зрения. Как будто ярость, возникшая несколько минут назад, очистила все ее тело от напряжения. Она умирала от желания запустить импульс против своих сверстников, поэтому освобождение от гнева и концепция будущего проекта приносят такое удовлетворение, что она физически ощущает изменения в своем теле. Все шелковистее, чище и красивее, чем раньше. Бархат позавидовал бы Гермионе, если бы почувствовал хоть кусочек ее сердца, души и кожи. Гермиона поблагодарит богов за то, что она не совершила самоубийство. Это было бы слишком легко. И она бы никогда не познала этого чувства — удовлетворения. Исполнения. Совершенства. Если бы только она могла умножить изнуряющие эмоции внизу живота. Взять все, что она сделала сегодня вечером, и усилить действия, боль, крики Ханны. Каким бы раздражающим ни было каждое рыдание, эти звуки заставляли Гермиону продолжать. Подогревали ее горячую кровь, чтобы она бежала быстрее, а пальцы еще глубже вонзались в кожу Ханны. Боги, как шея Ханны ощущалась под ее хваткой. От этого действия она достигла экстаза сегодня вечером. Пульс на горле Ханны под ее ладонью оживил ее собственное сердцебиение. Гермиона облизывает губы, ее разум дрейфует к мыслям о нем. Она размышляет о том, как Драко говорил с ней своим соблазнительным голосом, как он легко прикасался к ней своими угождающими пальцами, и как он держал Ханну, насмехался над ней, заставлял ее разум разрываться, наказывал ее за то, что она была настоящей сукой. То, как он подчинялся Гермионе. Прежде всего именно этот образ крутится в ее памяти. Внутри бедра Гермионы вспыхивает судорога. А через секунду она чувствует еще одну на другом бедре. Она сжимает зубы и фыркает, глядя на задернутые рубиновые занавески, скрывающие ее от других девушек. Гермиона не может перестать думать о нем и о том, как он выглядел сегодня вечером. Волосы спали ему на лоб, челюсти стиснулись, когда он повалил Ханну на пол кладовой, широко раскинув длинные пальцы, вцепившись в ее дергающиеся плечи. Голос тихий, но хриплый — идеальный баланс, достаточный для того, чтобы у нее по коже пробежали мурашки, а внутри все сжалось. Ее рука движется быстрее, чем мозг может это осознать. Она ныряет под резинку ее нижнего белья. Гермиона останавливается. Тихо усмехается и закатывает глаза. Нет. Она не собирается трогать себя от мысли о том, что Драко помог ей мучить Ханну. Хотя случившееся сегодня вечером, несомненно, имеет много причин для этого. То, как он смотрел на нее своими греховными серебряными глазами, называл ее тем тайным именем, которое она любит — Офелия, — удерживал Ханну, облизывал губы и смотрел на Гермиону, пока она била, пытала и терроризировала глупую сучку… Средний палец Гермионы берет управление на себя. Он прижимается к средине и начинает двигаться по часовой стрелке. Сначала медленно. Лишь легкий оттенок будущего удовольствия. Гермиона терпелива к желаниям своего тела, подчиняется ему, при этом дразня. Пробуждая чувство как можно нежнее, чтобы не испортить предстоящее путешествие. А затем она немного раздвигает ноги и усиливает давление, прижимая с нетерпением еще и безымянный палец, поглаживая себя сильнее, но все же не слишком резко. Она работает поэтапно, создавая напряжение ниже пупка, в манере, что перекликается с игрой, сложившейся между ней и Драко. Ей нравится идея терпения и выносливости, она легко вертит пальцами вокруг себя, дразня. А затем она решает, что настал ее черед контролировать, и переходит к более грубым ударам, отражая ненасытное желание доминировать внутри себя. Этот образ — Драко у ее колен, его руки вырисовывают звезды на голых ногах, пока он поклоняется ее коже своим языком и губами — заставляет Гермиону опустить танцующие пальцы ниже, чтобы встретиться с ее ядром. Ей приходится прижаться языком к нёбу, чтобы не издать ни звука, когда она дразнит это сладкое место и чувствует, как оно покрывает кончики её двух пальцев. А потом его голос в голове. Офелия, сделай это. Нет смысла сопротивляться — не тогда, когда этот голос так чертовски привлекателен и очарователен, так похож на музыку для ушей. Оркестр тайных желаний с грохочущей акустикой, завораживающей театр, который является ее разумом и душой. Все, что захочешь. Ее средний палец, гладкий от влаги, легко скользит в нее. Она молча задыхается. О, как Драко сказал ей эти слова. Тогда она растаяла, и она тает сейчас. Мягкие, контролируемые движения направляют ее, пока она трахает себя пальцем и звуком голоса Драко. Но она все еще хочет большего. Ты — бог, Офелия. Гермиона поджимает губы, когда ее безымянный палец скользит внутрь, чтобы присоединиться к среднему. А затем она меняет положение руки, наклоняя так, чтобы большой палец имел доступ к клитору. Подушечка пальца вращается вокруг, и резкое ощущение мерцает чуть ниже пупка и распространяется паутиной по ее животу. Она с трудом держит голову прямо и закрывает рот, продолжая прокручивать эти слова в голове. Ее влагалище напряжено, мягкое от ее влаги, и все это из-за него. Когда ее пальцы скользят внутрь и наружу, а большой палец скользит по клитору, она вынуждена прикусить язык, чтобы заглушить стоны. Боги заслуживают подношений. «Да, — говорит она себе, — я, блять, этого заслуживаю!» То, как рука Драко вцепилась в волосы Ханны и держала ее подбородок прямо — Гермиона сгибает пальцы и ударяет глубоко внутри себя в точку, которая посылает укол удовольствия в ее живот, и заставляет его сжаться. Как он играл со своими губами, пока она передавала ему кровавые образы — ее большой палец движется еще быстрее, и она начинает чувствовать, как оргазм нарастает и раздражает ее внутренности. Как они задержались на расстоянии дыхания над бессознательным телом Ханны, и небольшой наклон вперед привел бы к тому, что их губы коснулись бы друг друга — Гермиона убирает пальцы и вместо этого использует только подушечки, чтобы потереться о свой клитор. Поскольку чувствует — она почти у цели, и ей нужен небольшой импульс, еще одна вещь, о которой нужно подумать, еще одно воспоминание о той ночи, чтобы заставить ее кончить так, как она никогда не кончала раньше… Гермиону доводит до конца не то, что сделал Драко. Гермиону заставили кончить воспоминания о том, как ее заполнил адреналин, когда она ударила Ханну по лицу и наблюдала, как ее голубые глаза вылезли из орбит, а вены выделились на ее вспотевшем лбу. Этот образ испуганного лица Ханны — вот что доводит Гермиону до оргазма. Толчок сотрясает ее тело, туловище отрывается от кровати, а рот приоткрывается. Она сладко кончает, пальцы на ногах поджимаются, а зубы впиваются в нижнюю губу. Быстро вздохнув и откинув голову на подушку, Гермиона успокаивается и медленно убирает пальцы из нижнего белья. Недолго потирает ими свою голую ногу, впоследствии сцепляет пальцы в кулак на груди и возобновляет свой ночной ритуал пристального разглядывания потолка. Забавно, что именно сила, доминирование и страх дали ей силы достичь момента блаженного освобождения. Драко, несомненно, помог ей добраться до этой точки. Его соблазнительные манеры, как он гордился ею, взгляд, которым он одарил ее, когда она ударила Ханну, — все это были ступеньками к последнему акту идиллического распада. Потому что Драко соблазнительный, обольстительный и неотразимый. Гермиона не может этого отрицать. Но что действительно дарит Гермионе наслаждение — что заставляет ее кончить так, как никогда раньше — это ее возможность контролировать ситуацию, проявить свое доминирование, внушить страх своим жертвам и в мгновение ока превратиться в Офелию, которой ей всегда было суждено стать.

***

На следующее утро в Большом зале Гермиона решает сделать это. Испытать Проклятие Мучений. Ей хотелось всю ночь бормотать чудесное заклинание Кастелло, мечтая, чтобы Ханна корчилась и плакала под ней. Страх в ее глазах был для Гермионы как алкоголь — застилал зрение и заставлял наслаждаться жаром, обжигающим горло и живот. И сейчас, в этот момент, Гермионе ничего не хочется, кроме как снова опьянеть. Почувствовать, как тепло скользит по ее нервам и попадает в кровоток. — На этой неделе Флитвик задал нам невероятный объем работы, — жалуется Рон слева от нее. — Я имею в виду… — он засовывает конец сосиски в рот и жует, и Гермиона не может выдержать ни вида, ни звука, когда он ест, — десять чертовых анализов… э-э, анализов… э-э, ох, анализов? На другой стороне стола Джинни делает глоток чая и фыркает, капли чая возвращаются обратно в чашку. Рон раздраженно закатывает глаза и проглатывает еду. — Как бы то ни было, — бормочет он, откусывая еще один большой кусок сосиски. — Десять анализов десяти отдельных усовершенствованных чар. Вдобавок ко всей другой работе, которую я должен сделать для других предметов, это чертовски чрезмерно. — Я уверена, ты найдешь способ выполнить все задания, — отвечает Джинни, делая еще один маленький глоток чая. Рон вздыхает и поворачивается к Гермионе. — Может, мы сможем поработать вместе? — спрашивает он, оптимистично приподнимая брови. Зачем? Чтобы ты мог использовать мой мозг и списывать до конца года, гребаный придурок… Преувеличение. Гермиона знает, что эти мысли — крайнее преувеличение ситуации. Вероятно, Рон просто хочет поработать с ней для удобства. Но другая часть Гермионы убеждает ее — это просто потому, что он лживый, коварный, ленивый ублюдок. Слишком тупой, чтобы сделать что-либо самостоятельно. «Преувеличение, — говорит она себе. — Черт, успокойся.» Почему? Зачем успокаиваться, если злиться так приятно? — Конечно, Рон, — с фальшивой улыбкой отвечает Гермиона. — Может, немного позже. Он улыбается и вздыхает: — Ты самая лучшая, Гермиона. Глаза Гермионы скользят слева от Рона, и она замечает Ханну, сидящую за столом Хаффлпаффа. Ханна устроилась на скамейке в том же проходе, что и она, между двумя другими хаффлпаффцами. Она… она выглядит усталой. Измученная, истощенная и запачканная своим окружением. Но, учитывая, что накануне ее пытали, она выглядит относительно нормально. Чёрт, Гермиона не сделала ничего такого плохого. Она не убила девушку. Не перерезала ей горло. Не расчленила ее. Не пила ее кровь, не вырвала ей сердце и не ударила ножом — хотя все это звучит довольно забавно. Не сейчас, Не сейчас, Не сейчас. В свое время. Скоро. Пока Рон и Джинни разговаривают — о Гарри, который приедет в гости через несколько недель — Гермиона поворачивается через плечо, чтобы просканировать слизеринский стол в поисках Драко. Ее глаза смотрят на стаю, они хихикают, как гиены, пока играют с едой и энергично подталкивают друг друга. А затем, чуть левее от шумной компании, Гермиона ловит взгляд Драко, пока он смотрит на нее сверху вниз. Уголок ее губ приподнимается в многозначительной ухмылке, когда Гермиона начинает общаться с ним так, как они умеют лучше всего. Я сделаю это? Драко продолжает смотреть на нее, его грудь отчетливо вздымается. Тебя бы это обрадовало, Малфой? Удовлетворило бы? Он так злобно ухмыляется, что дьявол убежал бы, если бы увидел выражение его лица. Гермиона продолжает дразнить его, потому что это забавно. Почему бы тебе снова не использовать свой язык? Давай, облизни губы, если хочешь, чтобы я это сделала. Драко не колеблется. Он нежно проводит языком по губам, заставляя Гермиону вздрогнуть еще раз от того, как очаровательно он выглядит — какими сладкими кажутся эти губы. Она решает, что не следует тратить время зря. Если она собирается это сделать, это должно произойти сейчас. Гермиона наклоняет голову, чтобы смотреть внутрь гриффиндорского стола. Она оглядывает людей вокруг себя — видит своих радостных сверстников — и представляет, как приятно будет обрушить на них хаос в будущем. Заставить их страдать, причинить боль, чтобы они истекали кровью. С испуганным выражением лица Ханны Эббот и подробными инструкциями Кастелло, укоренившимися в ее голове, Гермиона шепчет: — Senti tuum dolorem. Из-за стола Хаффлпаффа доносится леденящий кровь крик. Он эхом разносится по Большому залу, как рев огромного зверя — львица, только что потерявшая детеныша, дракон, утративший свое сокровище, любовник, потерявший вторую половину. Пронзительно и явно мучительно, и это пугает всех до единого в зале. И когда Гермиона поворачивается с остальными однокурсниками, чтобы посмотреть, она видит, что Ханна растянулась на каменном полу за скамейкой, теребя волосы и умоляя о том, чтобы ее отпустили. — О боги! — Ханна плачет, шаркая руками и ногами, а затем тянет за пряди волос. — Нет, нет! Прекратите, пожалуйста! Гермиона чувствует жар в пальцах и в груди. Он кипит внутри нее, как тушеное мясо, и она понимает, что чем громче кричит Ханна и чем дальше она сводит себя с ума, тем сильнее она становится. Тем больше она чувствует себя обязанной книге. Тем больше она увлечена Кастелло, тем больше она находит себя. И это только начало. Резко поднявшись со своего места за профессорским столом, МакГонагалл обеспокоенными глазами наблюдает, как Ханна продолжает биться по полу. Она поднимает свою мантию и бросается вокруг стола, явно решив дотянуться до Ханны — Ханны, которая рвет себе голосовые связки громким криком, напряжением в горле и давлением в груди. — Только не снова! — Ханна вскрикивает, качая головой и прижимая колени к груди. Она раскачивается взад и вперед, слезы текут из ее глаз. — Остановите это! Остановите! Гермиона смотрит с выражением, полным страха, но с сердцем, переполненным трепетом, как Ханна поворачивает голову, чтобы посмотреть на одного из хаффлпаффцев, с которым она только что сидела рядом. Она лихорадочно поднимается на ноги и ползет к ученику, широко открыв рот, и с ее губ текут слюни. Когда она хватает его за руку, он в панике пытается вырваться. Но Ханна решительнее и быстрее — она снова хватает его за руку и стаскивает со скамейки на пол. А затем, к его ужасу, Ханна прижимает голову к его груди и всхлипывает. — Джастин! О боги, вернись ко мне! Пожалуйста, не умирай снова! Не делай этого снова! Она считает, что парень был Джастином. Гермиона вздрагивает от восторга. Внезапно, так быстро, словно молния сверкает перед глазами, Ханна отрывает голову от его груди, кладет на него руки, затем поднимает ладони к лицу и кричит. Она вытирает руки об свою мантию, пока ученик вскакивает на ноги и снова запрыгивает на скамейку. То, как она смотрит на свои руки — будто они залиты кровью. Кровью Джастина. Она видит видения снова и снова. Студенты вокруг начинают подниматься и расходиться в панике, а тем временем Ханна продолжает плакать посреди прохода. Позади нее МакГонагалл спешит вниз по ступеням, полы ее мантии ниспадают за ее спиной, и она прижимает руку ко рту. Все в шоке смотрят, как Ханна плачет, кричит и начинает бить кулаками по голове, будто желая изгнать ужасные мысли, которые атакуют ее разум. А затем Ханна останавливается, поднимается на ноги, указывает пальцем на дверь Большого зала и мчится по проходу решительными шагами, как бдуто что-то ждет ее в конце. Возможно, это Джастин. Гермиона надеется, что это Джастин. Гермиона надеется, что этот Джастин вот-вот будет растерзан, четвертован, заколот или убит. Она молится, чтобы образы, появляющиеся в глазах Ханны, были кристально чистыми и безупречными, как самый прозрачный кусок стекла. Умоляет силы в разуме Ханны воссоздать кровавые образы — заставить ее поверить, что Джастин истекает кровью прямо на ее глазах. Споткнувшись и упав на колени всего в нескольких метрах от того места, где сидит Гермиона, Ханна начинает плакать еще больше. Она протягивает руки к какому-то вымышленному образу, хватается за воздух, а затем проводит ногтями по коже шеи. Пусти кровь, пусти кровь, пусти свою гребаную кровь Я хочу увидеть это. — Ты был здесь! — кричит она, указывая на пол. — Я плакала над твоим телом прямо здесь! Наконец, МакГонагалл подходит к Ханне и кладет руки на ее трясущиеся плечи: — Мисс Эббот! — восклицает она, пытаясь успокоить Ханну простым прикосновением, возвращая к реальности. Ханна поворачивается на коленях, смотрит на МакГонагалл, хватает низ темно-синей мантии, яростно тянет вниз и почти утягивает за собой директрису. — Мадам Помфри, вы должны спасти его, пожалуйста! Он не может умереть! Спасите его! МакГонагалл задыхается, ее лицо становится бледным, пытаясь держать плачущую Ханну в руках, она поворачивает голову обратно к профессорскому столу. Она зовет мадам Помфри, которая уже стоит и в ужасе смотрит: — Поппи! — кричит она, отчаяние окрашивает ее крик. Медсестра бросается к ним, прикрывая рот рукой, огибает угол стола и, спотыкаясь, спускается по лестнице к проходу. Со вспотевшими висками и покрасневшими щеками Ханна продолжает тянуть мантию МакГонагалл и умолять о Джастине. — Он не может умереть, — повторяет Ханна снова и снова. — Он слишком молод… слишком молод… слишком красив… мы должны быть вместе… о, пожалуйста, спасите его! В зале тихо, если не считать пронзительных криков Ханны. Кажется, будто все взоры прикованы к драматической сцене, разворачивающейся в эпицентре зала. Первокурсники встают на скамейки, чтобы лучше разглядеть, старшекурсники широко раскрывают глаза — всех однозначно очаровывает сцена, разворачивающаяся перед ними, сцена, которая захватывает больше, чем что-либо еще. Здесь, в Большом зале, Ханна Эббот представляет самую зрелищную реконструкцию игрока, который сходит с ума. Она Макбет. Сходит с ума при виде смерти. Мнимой смерти. — Он… он… он был здесь — продолжает Ханна, сжимая руки МакГонагалл. — Я вижу его — как я его вижу? Он мертв — нет! Он жив! Мадам Помфри наконец возле них. Она тянется вперед, чтобы убрать волосы Ханны — спутанные и разметавшиеся по ее лбу и щекам — за уши. Затем она берет одну из рук Ханны в свою и смотрит на МакГонагалл. — Ее нужно доставить в больничное крыло, — предлагает мадам Помфри. — Я могу ввести ей успокоительное и оценить ее психическое состояние. МакГонагалл решительно кивает, и они начинают утаскивать ее. Но Ханна сильна и полна решимости оставаться возле призрака своего парня. — Не надо! Пожалуйста, позвольте мне остаться с ним! — Ханна хрипит, когда МакГонагалл и мадам Помфри тащат ее прочь. — Я нужна ему! Он звал меня! Я должна остаться с ним, пожалуйста! Усилия и мольбы Ханны мало что значат. Ее колени слабеют, разум устает, когда ее практически несут по проходу. Но когда они проходят мимо Гермионы, и Ханна смотрит ей прямо в глаза, она издает самый мрачный, ужасающий крик, который Гермиона когда-либо слышала. Он исходит из ее горла, и в отличие от прошлой ночи, когда звук раздражал Гермиону, сегодня он возбуждает ее. Она вдыхает воздух, который укрепляет звук в ее сознании, звук более красивый, чем треск цимбал или щебетание флейты. Звук даже превосходит те крики в роковую ночь битвы за Хогвартс, которые иногда звучат в ее голове. Крики, которые, как она думала, навсегда останутся в ее памяти самыми болезненными вещами, которые она когда-либо слышала в своей жизни. Ничто не сравнится с этим криком Ханны — он раскалывает кости Гермионы самым приятным из возможных способов. Как ни странно, это заставляет ее чувствовать себя совершенной. Всемогущей. — НЕТ! — кричит Ханна, глядя прямо на Гермиону. Ее пальцы сгибаются и тянутся к ней, и на мгновение Гермиона впадает в панику. Боится, что чары памяти не сработали. — Не трогай его больше! Помоги мне, пожалуйста! Офе…! Ханна перестает кричать и наклоняет голову, глядя на Гермиону, а она делает глубокий вдох, такой глубокий и низкий, что даже содрогается Ад. Она помнит имя. Ханна помнит ее имя. Офелия. Она вписана звездами в сознание Ханны Эббот. Живет среди солнца, луны и небесных существ, как созвездие. В конце концов, Ханну вытаскивают из Большого зала, она все еще пинается, кричит и умоляет Гермиону, мадам Помфри, Джастина, любое существо, которое может ее услышать. Боги не слышат тебя, Ханна. Только я. Густая тишина царит в Большом зале после закрытия дверей. Каждый ученик в ступоре размышляет над поворотом событий, хаосом, возникшим из пустоты. Никто не двигается ни на миллиметр, никто не ест. Никаких разговоров или перешептываний. Воцарилась зловещая тишина, слишком напряженная и ощутимая, чтобы кто-либо осмелился ее нарушить. Требуется громкий голос Хагрида, чтобы убедить студентов продолжить трапезу. — Э-э… все в порядке! — ревет он, размахивая руками в воздухе, а стул скрипит под ним. — Просто… э-э… продолжайте есть! Сначала никто не двигается. Некогда шумный Большой зал превратился в летаргию — каждый ученик созерцал ужас, свидетелем которого стал — падение Ханны Эббот. Но через минуту напряжение спадает, и ученики снова принимаются за пищу. Но все еще тихо. Жутко. Призрак Ханны и ее криков остается в Большом зале, и каждый шепот и разговор вращается вокруг нее. Рон первым из них разрушил молчание: — Что это было? — спрашивает он с искренним ужасом в глазах. Гермиона пожимает плечами — усиливает контроль над своей игрой и отвечает: — Я… я не знаю. Подавшись вперед на локтях, чтобы прошептать, Джинни говорит: — То, как она смотрела и обращалась к тебе, было просто ужасно, Гермиона. Гермиона кивает, прокручивая выражение лица Ханны, когда она смотрела на нее. Она сравнивает взгляд с тем, что был прошлой ночью — глаза широко раскрыты, вены видны, рот расслаблен. Так красиво. — Да, — отвечает она, качая головой, — ужасно. Но так ли это? Конечно, нет. Все это время Гермиона грелась, наблюдая, как тело Ханны трепетало и билось о каменный пол Большого зала. Это было красивое зрелище, и она поспособствовала ему. И он. Они сделали это вместе. Вместе они могли делать все, что угодно. Гермиона снова поворачивается через плечо, чтобы посмотреть на Драко. Он смотрит на нее, открыв рот и победно сияя глазами. Его вид заставляет Гермиону искривить губы в соблазнительной ухмылке. «Я довольна, — думает она про себя, направляя слова Драко. — А ты?» И он снова делает это движение губами — облизывает их, чтобы привлечь внимание, чтобы подтвердить свой ответ, чтобы напомнить Гермионе, насколько они мягкие. Она смотрит в сторону и медленно улыбается, поднося ко рту кусочки фруктов. Она жует и пробует все, что есть в соке — славу, гордость, честь и то, что есть между ними.

***

В тот же день ощущения от событий в Большом зале передаются и колонизируют энергию в классе зельеварения. Ханна Эбботт — это все, о чем говорят. Приглушенный шепот и озадаченные выражения лиц заполняют темную комнату, пока ученики пытаются выполнить задание в меру своих возможностей. Но кажется, что это отвлекает каждого ученика и беспощадно доминирует над мыслями. И Гермиона наслаждается этим. Наслаждаясь своим растущим, но скрытым наследием, наследием, которое она может ощутить кончиком языка и подушечками пальцев. Остатки магии, которые, казалось, скользили по ее телу, когда она наблюдала, как Ханна снова стала жертвой ее колдовства. — Она сейчас в больничном крыле, — сплетничает Парвати, перегнувшись через стол, игнорируя задание. — Видимо, она заблуждается насчет Джастина. Думает, что он перед ней, умирает. Это ужасно. — Бедняжка, — отвечает Кэти, возясь с луковицей для своего зелья. — Кто-нибудь знает, что именно ее побудило? — спрашивает Джинни, нахмурив брови и капая экстракт тимьяна в котел. — Я имею в виду, это просто… Казалось, что это произошло из ниоткуда. Знаете, это странно. Парвати пожимает плечами и вздыхает, отрывая локти от стола и возобновляя работу. — Без понятия. Предполагаю, что она сдерживала все эмоции по поводу его смерти, и кто-то сказал что-то, что ей не понравилось. Хотя я не уверена. Ханна никогда не устраивала подобных шоу. Она слишком замкнута, — Парвати смущенно выдыхает. — Так странно. Слушая разговор, Гермиона удовлетворенно облизывает губы. Самое интересное — знать то, чего не знают другие. Не только проникнуть в тайну, охватившую всех студентов, но и стать ее движущей силой. Все это так освежает и возбуждает. Ее взгляд скользит мимо плеч Парвати и останавливается на группе слизеринцев. Она наблюдает, как Драко тщательно подготавливает ингредиенты для своего зелья. Его пальцы уверенно работают, руки кажутся ловкими, рассчитывающими каждое движение. Она изучает их, как книгу — слишком завораживающе то, как пульсируют его вены и изгибаются кости, поэтому ее губы изумленно приоткрываются, и ее разум начинает размышлять о том, как эти пальцы чувствовались бы там, где были ее собственные пальцы вчера вечером… — Гермиона? Ее взгляд отрывается от Драко и возвращается к Кэти, которая смотрит на нее через стол озабоченным взглядом. — Твое зелье закипело, — говорит Кэти, указывая на котел Гермионы. Гермиона смотрит на пузырящееся варево перед собой, наблюдая, как шипящая жидкость стекает по краю серого котелка. Она ругается себе под нос и быстро закрывает его крышкой. Слегка запаниковав от звука шипения, которое продолжает исходить от зелья, Гермиона хватает свою палочку и бормочет заклинание, чтобы рассеять жидкость. — Я начну сначала — бормочет Гермиона, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Парвати приподнимает бровь и слегка насмехается над Гермионой, и этот тихий звук заставляет ее внутренности напрягаться и сжиматься. — С тобой все в порядке? Только не этот гребаный вопрос снова. Клянусь, я вырву твои зубы из твоего большого рта, разорву тебе горло голыми руками, оторву ногти, измельчу и смешаю все эти ингредиенты и выпью их на завтрак… — Я в порядке, — бодро говорит Гермиона. — Просто… Гермиона снова колеблется, ее усталые глаза блуждают между тремя девушками перед ней: — Я просто… Я чувствую… Я… — Ты беспокоишься за Ханну? — спрашивает Кэти. Искренна в взгляде, и в словах. — То, как она смотрела на тебя в Большом зале… Я имею в виду, что я бы беспокоилась. Как будто она умоляла тебя помочь ей. Наверное, потому что она знает, что ты самая сильная из нас, — она делает паузу, возится с тимьяном и в конце концов бросает его в котел. — Я не могу представить, какие чувства это вызывает, понимаешь? Быть бессильной в ситуации с Ханной и не знать, что сделать, чтобы помочь. Гермионе приходится бороться с желанием закричать, пока ее голосовые связки не разорвутся. Бессильная? У Гермионы была вся гребаная сила. В тот момент рассудок Ханны был у нее на ладони, и одно крепкое сжатие могло положить конец жизни Ханны. Ты ничего не знаешь, Кэти. Ты и не хочешь знать. — Да, именно так, — отвечает Гермиона, кивая головой и играя роль, отведенную ей. — Ее взгляд был таким душераздирающим. Нет. Взгляд Ханны был завораживающим. Казалось, будто Гермиона заглянула в собственную хрустальную пещеру тайных желаний, и вдоль темных стен находились слои блестящих камней и драгоценных кристаллов, которые в ярком и раскаленном свете раскрывали каждый слой ужаса, которому подверглась Ханна. И если она просто протянет руку вперед и коснется одного из этих драгоценных камней, Гермиона сможет зажечь звуки и изображения. Все ощущения — звуки, образы, чувства — находятся в уголках ее памяти, и воспоминание о глазах Ханны является спусковым крючком. Гермиона на мгновение возвращается к своему зелью, собирает ингредиенты и снова готовит варево. Но когда через мгновение она оглядывается назад, то замечает что-то особенное в Кэти. Глаза девушки прикованы к Дину Томасу, который работает за столом слева от нее, и она улыбается, как ребенок в рождественское утро. Дин ухмыляется в ответ, и Гермиона наблюдает, как его щеки краснеют, а язык скользит по внутренней части рта. Кэти хихикает и краснеет. Хихикает? Краснеет? Какого хрена здесь происходит? Гермиона замечает, как Дин подмигивает Кэти. Это происходит быстро, но она не сомневается в том, что это именно то, что она только что видела. Они?.. Что за хуйня? Почему это так злит Гермиону? Почему нежные взгляды и румяные щеки вызывают дискомфорт и ярость в центре груди? Почему от знаков привязанности ее тошнит? Тошнота. Гермионе кажется, что в любую секунду она начнет блевать. А потом она вспоминает, что слышала что-то о Дине, который бросился перед Кэти во время битвы за Хогвартс, когда она могла подвергнуться нападению Пожирателя Смерти. Дин подставился под воздействие проклятия вместо нее. Было ли это идиотизмом или каким-то обожанием, но Дин рискнул своей жизнью, чтобы спасти Кэти Белл в тот день. А теперь они вместе? Это должно вызвать у Гермионы хоть какое-то сострадание? Война не должна объединять людей. По крайней мере, не в ее представлении. Так что пошли они к черту за то, что использовали страдания студентов для создания отношений — которые они, кажется, держат в секрете. От одной мысли об этом у Гермионы болит голова. Во что, блять, они играют? До конца занятия она работает в тишине, ее внешний фасад возвышается и скрывает гнев внутри, и когда она заканчивает свое зелье и демонстрирует его профессору Слизнорту, Гермиона оглядывается на Кэти и Дина, внимательно наблюдая за их незаконными и тайными действиями. В конце урока она уходит с гриффиндорцами и начинает долгую прогулку к общежитиям, где она проведет время между занятиями, свернувшись калачиком в своей кровати, задернув шторы, с книгой Кастелло. Той книгой, которая взывает к ней с тех пор, как она ушла. Уже поднимаясь по лестнице в главный коридор, Гермиона перебирает пальцами и понимает, что оставила в классе свое золотое кольцо. Она предпочитает снимать украшения, пока варит зелья, и, должно быть, слишком отвлеклась отвратительными проявлениями привязанности Кэти и Дина, чтобы забрать кольцо с собой перед уходом. «— Бля», — шепчет она, останавливаясь посреди моря студентов. Рон поворачивается и наклоняет голову: — Все хорошо? — Я оставила кое-что в классе, — отвечает она, закатывая глаза. — Скоро я вас догоню. Рон прочищает горло: — Мне пойти с тобой? Блять, нет. Гермиона качает головой и ласково отвечает: — Нет, все в порядке. Я всего на минутку. Смирившись с ее ответом, Рон кивает и вместе с остальными идет в противоположном направлении. Она вздыхает с облегчением, потому что Гермиона освободилась от постоянных приставаний Рона, по крайней мере, на некоторое время. Его присутствие не будет портить кислород. Поворачиваясь, чтобы вернуться в класс, Гермионе приходится противостоять толпе идущих против нее студентов. Она продирается изо всех сил, скользя сквозь пространство между массой плеч и тел перед собой. По пути ее плечо сталкивается с чьим-то другим. Она бросает взгляд на человека, о котором идет речь: Теодор Нотт. И его сопровождение — стая слизеринцев. Но не он. Он не ходит с ними. Где же он тогда? — Прости меня, Грейнджер, — холодно говорит Тео, оглядывая Гермиону с головы до ног, взглядом, способным расплавить сталь. — Не хотел навредить тебе. Гермиона в ответ усмехается и уходит. — О, разве это не милая принцесса Гриффиндора, которой все бредят? Этот комментарий звучит более мягким голосом, но все же он имеет самонадеянный и равнодушный тон. Когда Гермиона поворачивается, чтобы идентифицировать говорящего, она видит Пэнси Паркинсон. Гермиона впивается в нее взглядом, а затем ее взгляд скользит вниз и цепляется за серебряную булавку на лацкане ее мантии — она староста. Пэнси? Пэнси — староста? Бля, ради всего… — Все в порядке, Пэнс. Она явно не хочет общаться с такими, как мы, не так ли? Блейз Забини. Скривив губы в ухмылке и дружелюбно приобняв Пэнси за плечо, он оглядывает Гермиону с головы до ног и цокает языком. — Позор, — шепчет Панси, наклоняя голову. — У нее такой большой потенциал. Все трое разворачиваются и уходят, смеясь, прежде чем Гермиона успевает противостоять их пренебрежению. Вместо этого она злобно вздыхает. Она возвращается в класс, спускаясь по лестнице, раздраженная своей недавней встречей со слизеринцами. И когда она подходит к двери и обнаруживает, что она уже заперта, Гермиона начинает чувствовать себя еще более раздраженной. Она тянется к своей палочке в кармане мантии, подносит ее к замку и шепчет: — Алохомора. Проскользнув в кабинет, Гермиона немедленно направляется к столу, за которым работала, но она не находит кольцо на том месте, где его оставила. Кажется, что гнев в ней поднимается все выше и выше, и она просто не может не скрипеть зубами — разочарование взлетает за все ее пределы. Оглядев комнату, Гермиона идет к столу Слизнорта, чтобы его осмотреть. Она находит украшение на стопке бумаг. Протянув руку и вздохнув, Гермиона берет кольцо и надевает его на свой безымянный палец правой руки, где оно и должно быть. Когда она оборачивается, она удивляется, обнаружив стоящего у нее за спиной Малфоя. Гермиона подпрыгивает и взвизгивает, кладя руку на колотящееся сердце, когда задняя часть ее ног сталкивается со столом. Его взгляд холодный и расчетливый, в сочетании с той самой ухмылкой, которая может заставить самого дьявола бежать. Она задается вопросом, был ли Драко уже в аду, и теперь вернулся с правдой об этом мучительном, горячем, кровавом эфирном мире, основанном на огне и ужасе. Она начинает по-настоящему понимать, как Азкабан повлиял на него. Он оставил лишь бездушный, ужасный фрагмент мальчика, которым он когда-то был. Или, возможно, более завершенное «я». — Получила наслаждение сегодня? Разум Гермионы впадает в панику от тона и содержания вопроса. Она считает, что Драко каким-то образом проник в ее разум без ведома и открыл непристойный секрет — то, что она делала с собой прошлой ночью в своей постели. То, о чем она думала, когда распалась, когда поддалась соблазну. Ее пугает то, как Драко произносит слово «наслаждение». В этих пяти слогах есть что-то хитроумно наводящее на размышления — что-то указывает на его осведомленность о всех ее движениях, даже тех, которые должны быть личными. — Тебе понравилось наблюдать, как маленькая игрушка корчится и плачет? — снова спрашивает он, и, черт, ее мысли такие неуместные и греховные, что ей приходится закусить нижнюю губу, чтобы сопротивляться цвету, который, как она знает, заливает ее щеки. — Ты устроила настоящее шоу в Большом зале. И, похоже, тебе понравилось. Гермиона вздыхает с облегчением. Драко говорит о Ханне. Не… о себе. Не о том, что она сделала… одна. Она была одна, но он был в ее мыслях. И он не может этого знать — не может осознавать степень своей власти над ней. — Мне действительно понравилось, — отвечает она, поправляя ремень своей сумки с книгами на плечах. — А тебе понравилось? — Ммм, — медленно кивает он. — Даже очень. — Хорошо. Настала пауза, и в период тишины Драко делает еще один шаг к ней. Она чувствует, как край стола вдавливается в ее кожу, когда она откидывается назад. Между ними почти не остается места, и Гермиона боится, что потеряет себя и свою силу, если он сделает еще один шаг. — Что ты все еще здесь делаешь? — спрашивает она, пытаясь направить разговор так, чтобы в какой-то момент сбежать. Драко ухмыляется — Мерлин, он одновременно ужасен и очарователен. — Я заметил твое милое колечко, брошенное на столе. Подумал, что ты вернешься за ним рано или поздно. Он делает следующий шаг и внезапно оказывается очень близко к Гермионе. Слишком близко. А потом его руки опускаются, чтобы схватиться за край стола по обе стороны от нее, он наклоняется вперед и ухмыляется ей в гребаной гипнотической манере… — Я удивлен, что ты не заметила, как я слоняюсь за дверью, — шепчет он, его дыхание над губами Гермионы. — Обычно у тебя зоркий глаз, когда дело касается наблюдения. Мысли Гермионы замирают по двум причинам: она не помнит, как он стоял вне класса — что, несомненно, расстраивает — и она не может не вздрогнуть от близости его рта к своим губам. Он чертовски близко. И все это сводит с ума. Драко осуждающе цокает языком, медленно качая головой: — Приятно слушать, как ты пытаешься понять, где я был всего минуту назад. Разве я не признался, что Дезиллюминационные чары — одни из моих любимых? Думал, ты поймешь это намного раньше, — он опускается и вытягивает голову так, что его губы примыкают к уху Гермионы, а затем он шепчет: — Не говори мне, что ты дерьмовый слушатель, Грейнджер. Ее слова. Ее угроза. Ее сила, внезапно узурпированная им и использованная против нее. Если это то, на что похоже бессилие, то Гермиона жалеет человека, который заставит ее чувствовать так себя в будущем. Даже если этот человек — сам Драко. Пальцы Гермионы сжимаются в кулаки, когда желание ударить его по лицу искушает ее нервы, танцует, свистит и побуждает поднять руку и оставить красный след на щеке. Прежде чем сделать это, она понимает, что Драко снова играет с ней. Что эта уловка — еще одна проверка ее выносливости и самообладания. Она провалила первую — позволила Драко взять верх в грязной кладовой с припасами всего несколько дней назад. Не желая снова проиграть, Гермиона расслабляет кулаки и опускает руки. — Что еще я могу сделать для тебя? — спрашивает она. Драко задает вопрос: — Когда? — Когда что… — Когда мы будем делать это снова? Гермиона приподнимает брови на его милую маленькую просьбу. Он слишком нетерпелив, по крайней мере, звучит именно так. Его губы шевелятся без запинок и промахов, и его глаза загораются даже при мысли о том, чтобы снова пытать кого-то. Возможно, Гермиона все еще обладает какой-то властью. — Кому-то не терпится… — А тебе? Она впивается пульсирующим языком в щеку: — Так и есть. Я предпочитаю не торопиться и наслаждаться всем этим. Драко пожимает плечами и поднимается, Гермионе наконец кажется, что она снова может дышать. — Достаточно честно, — говорит он. — Но я очень нетерпелив, поэтому кажется, что мы в застое. Она прижимается языком к небу и уклоняется от Драко, сумев обойти его. Однако через плечо она говорит: — Это не моя проблема. Ты согласился делать это со мной на моих условиях. — Ага, — говорит Драко, продолжая говорить дразнящим тоном, и поворачивается, чтобы посмотреть, как Гермиона уходит. — Не знаю, согласен ли я с таким подходом. Она останавливается, ее туловище резко дергается вперед, когда ее ноги решают перестать двигаться. А потом она снова сжимает пальцы в кулаки, выдувает горячий воздух из раздутых ноздрей и поворачивается, чтобы посмотреть на его самодовольное лицо, на лицо, которое произносит тысячу гнусных слов. — И я думаю, — продолжает он, медленно подходя к ней, — в глубине души тебя тоже не устраивает ожидание. Почему он такой талантливый в вытаскивании самых сокровенных желаний Гермионы наружу? Откуда он знает, какие кнопки хотят, чтобы их нажал кто-то с проворными пальцами, такими же ловкими и успокаивающими, как у него? «Он делает это снова, — думает она про себя. — Так что… просто… подави это. Ты знаешь, что делаешь. Контролируй это.» — Знаешь, что я думаю? — Гермиона насмехается, улыбка на лице Драко передается ей, когда она произносит эти слова. — Я думаю, для тебя все это будет просто игрой, Малфой. У тебя нет причин для этого. Вообще никаких причин. Так что, я думаю, ты сошёл с ума. У меня же есть свои причины. И поэтому я должна быть тем, кто диктует, как все разыграть… — Ты думаешь, у меня нет собственных причин… — У тебя внутри ничего нет, — выплевывает она, затем стискивает зубы и прищуриваются. — Ты ясно дал понять. Ни эмоций, ни обид — ничего. Драко фыркает: — Разве это не делает нашу динамику еще сильнее? Раздраженно качнув головой, Гермиона решает пойти по тому пути, о котором, похоже, говорит Драко. — Просвети меня, как ты мог так думать. — Ты почти заколебалась. У нее перехватывает дыхание, а пальцы мерзнут от беспокойства. — Когда мы пытали Ханну, я увидел выражение в твоих глазах прямо перед тем, как погрузился в ее разум. Ты колебалась, — он приближается к ней, прижимая язык к небу. — Итак, я думаю, я тебе действительно нужен, Грейнджер. Тебе нужна беспощадная сила, которая проведет тебя через все это. В противном случае ты не сможешь выполнить свои собственные планы самостоятельно. Гермиона замерла. Она одновременно ошеломлена и раздражена тем, как Драко так легко может расчленить ее и исследовать самые сокровенные мысли и страхи. Это заставляет ее собрать в себе еще больше силы — снова нажать выключатель и напомнить ему, насколько ужасной и безумной она может стать, если ее прекрасная Офелия снова появится. Но пока все, о чем она думает, это то, что он прав. Черт, он прав. — Я знаю, что прав, — говорит он, внезапно прижимаясь своей грудью к ее, и когда он подобрался так близко? Когда он преодолел разрыв и украл часть ее воздуха? — Я тебе нужен. Это заявление заставляет Гермиону задуматься о прошлой ночи — обо всем, что она сделала для себя без него. Как она сама смогла вытащить воспоминания и впоследствии вырваться из лужицы своей влаги, определяемой приливом силы, которую она одержала, пытая Ханну. Как она смогла исследовать себя, войти в то, что было похоже на вспышку света, короткий крик удовольствия и эйфории. — Не для всего, — выпаливает она, и когда Драко заинтриговано наклоняет голову, она дрожит. — Нет? — спрашивает он, наклоняясь ближе — слишком близко — к ее лицу. Когда она выдыхает, Гермиона чувствует, как ее дыхание отражается от кожи Драко. Она готова восстановить самообладание, когда видит, как он облизывает губы. Это как некий рывок к силе внутри нее. Когда он это делает — когда его язык прижимается к нижней губе, а затем медленно исчезает в его рту, Гермиона находит в себе силы сопротивляться шоу, которое он устраивает для нее. — Ты в моем распоряжении, — говорит она, наклоняя голову влево. — А не наоборот. Не забывай, Малфой. Он ухмыляется ей. Наклоняется еще ближе, вторгаясь в большую часть ее пространства. А потом он находится всего в нескольких миллиметрах, и Гермиона на мгновение думает, как приятно было бы прикоснуться своими губами к его. Завершить то, от чего тьма удерживает их обоих, а затем умножить ее количество. Создать совершенно новый смысл того, кем они являются друг для друга в данный момент. Он открывает рот, чтобы что-то сказать: — Знаешь, я все еще жду своего угощения. И, как я уже сказал, я очень нетерпелив. — Теперь будешь ждать еще дольше — бурчит она, отстраняясь и бросаясь к двери. Она слышит его смешок через плечо. Это смех, от которого волосы обычно встают дыбом. Гермионе это действительно нравится. Она позволяет остаткам его хихиканья еще больше разогнать тьму внутри нее. — Хоть намекни, кто наша следующая жертва? — кричит он. Гермиона делает паузу. Вспоминает ту мысль, которая пришла ей в голову на уроке ранее, когда она наблюдала за флиртом Дина и Кэти, как они хихикали и обменивались нежными взглядами. Зрелище тошнотворное. Она хочет, чтобы эти двое больше не знали такой любви. И она задается вопросом, приходила ли Кастелло когда-нибудь в голову такая же идея. — Не жертва, — говорит она через плечо. Драко приподнимает брови — он заинтригован, размышляет, что она имеет в виду. — Жертвы. Двое. Влюбленные, которые заслуживают страдать.