Фёваны - сборник зарисовок 18+

В квартире Фёдора пахло пылью и старой бумагой. Гончаров сидел на раскладном диване, сжимая в руках край пледа, который пах чужим потом и табаком. Он сбежал три дня назад. Сначала просто бродил по городу, а потом, когда стемнело и пошел дождь, набрал номер единственного человека, который мог бы не задавать лишних вопросов. — Ты голоден? — голос Фёдора раздался из кухни. Спокойный, почти безэмоциональный. Гончаров промолчал. Он смотрел на свои пальцы,они всё ещё дрожали. Вчера он снова попытался уйти, но Фёдор поймал его в прихожей, прижал спиной к стене и смотрел так долго и тяжело, что у Гончарова подкосились ноги. Фёдор вышел с тарелкой каши и сел напротив. Он не злился. Вообще никогда не злился, даже когда Гончаров разбил его любимую кружку. Это пугало больше всего. — Ешь. — Не хочу. Фёдор взял ложку, зачерпнул кашу и поднёс к его губам. Гончаров стиснул зубы, но Фёдор лишь спокойно произнес: — Ты хочешь здесь жить? Значит, слушайся. Это для твоего же блага. Когда ложка коснулась губ, Гончаров открыл рот. Каша была безвкусной, пресной, и к горлу подступила тошнота. Но Фёдор кормил его методично, ложка за ложкой, пока тарелка не опустела. А потом странное. Фёдор убрал тарелку, вернулся, сел рядом на диван и взял его лицо в ладони. Он смотрел долго, изучающе, а затем поцеловал сухо, коротко, в уголок губ. Теплые пальцы скользнули по щеке. Гончаров замер, не зная, то ли оттолкнуть, то ли прижаться. — Ты устал, — сказал Фёдор, доставая пузырек с каплями. — Выпей. — Это снотворное? — Успокоительное. Я знаю, что тебе нужно. Гончаров проглотил капли и послушно лёг. Фёдор укрыл его пледом, поправил подушку и, не сказав больше ни слова, ушёл в свою комнату. На следующий день он его игнорировал. Утром не поздоровался, на обед поставил тарелку на стол и ушёл. До вечера не сказал ни слова, смотрел сквозь, как будто Гончарова не существовало. И только когда стемнело, зашёл в комнату, присел на край дивана и провёл рукой по волосам бережно. — Я не знаю, как с тобой быть, — тихо сказал он, и в голосе впервые прозвучало что-то живое. — Ты сломал меня, Гончаров. И в этом «сломал» было всё: раздражение, нежность, злость, отчаяние, любовь. Такая больная и неровная, что Гончаров сам не мог понять: его держат взаперти или спасают. Но он не хотел уходить. Он боялся признаться, что ему нравится, когда кормят насильно, игнорируют, а потом целуют в макушку, когда кажется, что никто не видит. Чувства жили где-то между тревогой и притяжением. Фёдор ревновал его к целому миру, а Гончаров к молчанию. Они убивали друг друга не словами, а этой гнетущей тишиной, в которой было больше правды, чем в любом разговоре. — Когда встанешь на ноги, переедем в другой город. Тебя там не найдут твои родители, и работу найдем. — Фёдор поцеловал парня в щеку. — Ты купишь мне мороженное? — Конечно куплю, очень много. А сейчас, будь паинкой.