Уроки философии

—...Если бытие есть то, что не имеет ничего общего с небытием, если изменение и движение причастны небытию, а все явления подвержены движению и изменению, то, используя данную аргументацию, мы не можем сказать, что какое бы то ни было явление есть бытие...       А? Сам понял, что сказал?       Грушницкий тихонько вздохнул, поспевая за мужчиной, пытаясь писать хотя бы читабельно. — Горгий утверждает, что, во-первых, ничего не существует, — принялся перечислять Григорий, выставив палец, обозная "один", — во-вторых, — второй палец, — если нечто и существует, то оно не может быть познано, — Грушка усмехается беззвучно: какой позитивный дядя, — и в-третьих, даже если знание возможно, то его нельзя передать другим. Парень записывает, решив оставить все шуточки, мигом рождающиеся и затухающие в голове, пытаясь не отвлекаться. Это сложно. Это, на самом деле, оказалось намного сложнее, потому что он сейчас в домашнем кабинете Печорина, чувствует аромат его одеколона, слушает его обволакивающий, приятный голос (засранец даже диктует по памяти, подглянув для достоверности в материалы, ради которых они вообще здесь, только пару раз, кивая самому себе) и отчаянно пытается сосредоточиться на философии. Они прошли несколько тем, Григорий объяснял ему всё буквально на пальцах и с удовольствием отвечал на редкие вопросы... Солнце золотило чуть светлые волосы, белая кожа казалась живее от ярких лучей, сосредоточенный взгляд не вязался с расслабленной позой. Грушка прикусил губу. Это временно? Это правда временно? Тогда, может, стоит насладиться этим мгновением? Грушницкий автоматически выводил диктуемые слова, записывая что-то о Протагоре, о хорошем и плохом, думая, что он и сам догадывается, что такое хорошо, а что такое плохо. — ...Объективное, истинное познание — невозможно. Эта позиция в теории познания стала называться субъективным идеализмом, — Григорий чуть приподнялся, вчитываясь в документ перед ним, — Пожалуй, на сегодня всё, я тебя совсем похоже умотал. Зато вон сколько всего прошли! — явно довольный выполненной работой Печорин поднялся, чуть потягиваясь. Грушка кивнул, закрывая тетрадь. И правда — умотал, утомил, да не совсем так, как думал парень. Оно и к лучшему, конечно, но внутреннее, вросшее недоверие щекотала терпеливость мужчины. Как долго он собирается с ним возиться? Григорий мог наконец любоваться парнем, не отвлекаясь, чем и занялся. — Разве у тебя нет своих дел? Почему столько помогаешь с этим? — Грушка кивнул на тетрадь перед ним. Печорин хмыкнул, чуть ухмыльнувшись: — Всё просто: ты мне нравишься, поэтому дела подождут.       Рельсы, наверное, завидуют. Грушницкий кивнул, не особо-то рассчитывая на другой ответ, но мужчина мог бы быть повежливее и подумать, что так резко такие вещи заявлять не стоит. Вежливее. Надо. Быть! — В любом случае, спасибо. — вот Грушка вежливый парень, он молодец. А теперь пора и честь знать, усталость накатила волной, хотелось освежиться. — Чаю? Конечно нет, Грушницкий не собирается оставаться здесь больше положенного, иначе исчезнет вся мнимая формальность, и превратится в очередной вечер с мужчиной, а парень этого вовсе не хочет, ему надо ещё столько всего сделать. — Зелёный, с жасмином и бергамотом, — добавляет Печорин, уже зная о страсти парня к чаю (спасибо Онегину, который минут двадцать слушал, какие сорты чая предпочитает лучший на свете друг, неродной брат Володи и вообще вежливый парень Грушницкий). — Ладно, — вздыхает Грушка. Ему столько всего нужно сделать: например, выпить чаю.

***

      Володе стабильно всю неделю приходили доклады и презентации, так что он решил вообще больше не говорить ни о заданиях, ни об учёбе, чтобы не нагружать уставшего блондина. Но тот всё сводил аккуратно к тому, что ему было нужно, вплоть до темы доклада, и на утро у Ленского был файл с безукоризненным ответом. Это было мило. Это было смущающе. И это было так до странного мужественно, что Володя тихо визжал в подушку, вспоминая все эти заботливые взгляды, обещания, что это в последний раз и пожелания спокойного сна — за это поэт-художник-красавец-молодец был благодарен особенно — и вновь пришедший к утру файл. — Какой мужчина, ва-а-а, — приговаривал Володя ранним утром, почесывая живот и открывая очередную презентацию. Ни одного косяка, красиво и аккуратно, творческая небрежность (усталость и лень, чаще всего) самого Володи не шла ни в какое сравнение. Ленский сонно улыбнулся, и напечатал благодарственное письмо с критическим количеством восклицательных знаков, решив позже позвонить Евгению: пусть отдохнёт.       Проверив время, и порадовавшись отмене философии, Ленский снова завалился на кровать, сыто кутаясь в одеяло. Уголки губ всё тянулись в улыбке, в груди полыхали возвышенные чувства человеческой доблести и любви к миру, настолько, что и без того вежливый Володя стал ещё вежливее, чтобы прошептать: — Дай тебе все боги мира счастья, здоровья, любви и денег, родненький. Выручил бедного на сон первака... — и заснул, чувствуя как исчезает в свету сознания образ Онегина с ласковой, едва заметной улыбкой.

***

             Ему даже не дали коснуться себя. Череда грубых, глубоких толчков заставила скулить и выгибаться до рези в стянутых за спиной руках, ноги развелись шире, впуская, поглощая в своё жаркое лоно. Аркадий задушенно вскрикнул, глотая звуки.       Он бы в жизни не поверил, что сможет так открыться, так довериться кому-то, предпочитая даже в постели держать себя в узде. А потом он встретил Базарова, который раз за разом пробивался сквозь все вежливые улыбки и отстранённость, и... Кирсанов несдержанно простонал, громко, подаваясь навстречу распирающему члену, задевшему мясистой головкой простату. Размашистые движения словно издевательство над жаждущим телом, но Аркадий уже знает, что так Евгений сдерживает сам себя. Кирсанов прикусывает губу, и ритмично сжимается, слыша, как тихо стонет сквозь зубы Базаров. Руки наконец отпускают, чтобы перевернуть парня, укладывая на спину. Стройные, длинные ноги обвиваются вокруг мужчины, притягивая. В груди полыхает страсть, чистое, концентрированное желание, и всепоглощающая нежность. Рука тянется к лицу, ласково заводя длинную прядь назад, и Евгений вжимается щекой в тёплую ладонь, касается губами, целует, прикрыв глаза, любовно касаясь мягкой ладони. Аркадий тянет мужчину на себя, искусанные — собой и друг другом — уста сливаются в поцелуе. Мягкие стенки медленно растягиваются под натиском, тягучие движения словно опрокидывают внутри чашу с кипятком, потому что тело обдаёт волной жара. Пальцы гладят и царапают, вжимаются и скользят, сжимают, бёдра вскидываются навстречу, но Евгений держит их крепко, что не сдвинуться, продолжая плавно вторгаться в желанное тело, в любимое тело, в самого любимого на свете человека. Кирсанов почти скулит, жмётся, послушно открывает рот навстречу требовательному языку, смыкает ноги на пояснице, подталкивая пятками в ягодицы, но Базаров медлит, держит неторопливый темп, пережимает у основания, не давая парню излиться, чувствуя, как он сжимается судорожно внутри. Сносит, к чёрту, крышу — медленно, но верно.       Аркадий блаженно стонет, когда движения наконец ускоряются, точные и глубокие, пронзают так горячо и приятно, что нет сил даже думать о чём-то. Нога оказывается на плече и Базаров оказывается ещё глубже. Кирсанов прикрывает глаза, улыбается в наслаждении, кусая губы, и откидывается на подушки. Дыхание спирает. Евгения ведёт от одного вида. Рука больше не пережимает член, а скользит, обводит головку, надрачивает в такт толчкам. Аркаша почти кричит — или почти плачет — и выгибается до хруста в позвонках, бурно изливаясь. Внутри действительно разливается жар, стиснутые мышцы не дают и сдвинуться, поэтому Базаров лишь слабо толкается, дожимая острое удовольствие.       Мягкий, ленивый поцелуй прерывается на короткие вздохи и улыбки.

***

      Онегин привык к тому, что у Володи вечно открыта дверь и окно, он даже пару раз здоровался с вышедшим из душа Грушницким, хвастаясь и дразнясь потом перед Григорием: в такие моменты было особенно радостно, что он далеко-далеко и друг его не достанет. По крайней мере, не сразу. Так вот, у Володи вечно открыта дверь в его комнату в не его квартире, но, будем честными, никого это не волнует, так что Онегин видел, как, допустим, Грушницкий ищет одну из своих футболок, которые таскает тихонько Ленский, думая, что друг случайно забудет о половине своего гардероба, или как сам Володя копошится, раскидывая листики и карандаши, или как он делает быстрые наброски, или как он ест — иногда они попадают вместе, так что это почти свидание (по крайней мере для Евгения). — Блин, — за дверью что-то громко падает, слышится возня и смех, а Володя подскакивает от резкого звука, разливая на футболку свой вишнёвый сок. — вот неряха... Грушка, Вулич, имейте совесть, уже два часа ночи! Ну что за засранцы, — насупившись, жалуется Ленский. Онегин улыбается помимо воли, глядя на очаровательного юношу. И вот в такие моменты ему жаль, что он далеко-далеко... — Всё в порядке? — спрашивает блондин (пла-ти-на). — Ты не поверишь, что этот перец учудил! — в дверях появляется смеющийся Грушницкий. За ним маячит возмущённый и смущённый одновременно второй их друг, Вулич, который успел познакомиться с Онегиным и вежливо с ним поболтать пару раз. Евгению его стало жалко. — Что такое? — интерес мигом просыпается в живых глазах, Володя почти позабыл об испачканной футболке. Почти, потому что до сих пор держит пальчиками за сухой край, не давая прилипнуть к коже. — Ты ведь сам сказал так сделать! — сопит серб, отвернувшись смущённо, а Грушницкий всхлипывает, смеясь ещё больше, и сползает на пол, не в силах держаться на ногах. — Он правда пошёл к своей Вере... — сквозь слёзы смеха, говорит Грушка, — с чаем, с тортом, и сказал, что не заходит на кухню из-за того, что она любит ходить голой!...       Мгновение — и неверие на лице Володи сменяется тщательно сдерживаемым смехом, но тихое хихиканье всё равно пробивается. Он сдаётся, когда видит, как Вулич в смущении трёт шею, не понимая, что такого. Ленский пускается в звонкий хохот и Грушницкий смеётся ещё больше, когда они с другом переглядываются, два виновника и жертва их иронии. — Ой, бросьте, вы сами сказали мне так сделать! — вспыхивает Вулич, сложив руки на груди. — Зачем советовать что-то нехорошее? — Это был не совет! — от взглядов друг на друга становится только смешнее.       Онегин не понимает ровным счётом ничего, но ему очень интересно, и он просто ждёт. Машет рукой заметившему его Вуличу, который слабо улыбается в ответ. Евгений его понимает, так что не придирается.       Грушницкий наконец поднимается, упираясь ладонями в колени, и качает изумлённо головой. Кто бы мог подумать, что друг воспримет шутку всерьёз? — Ты засранец. — говорит серб, неодобрительно глядя на парня. — Да, — кивает, ничуть не смутившись, Грушка. — Но это же сработало? Вы выпили чай, поели пирог, и ты вот уже неделю тусуешься с ней, а она не накатала на тебя заяву, всё отлично!       Володя откидывается на кресло, пытаясь отдышаться, и Онегин залипает на раскрасневшегося парня. — Тогда почему ты смеёшься? — надулся Вулич, и Грушка обнял его за плечо, взъерошивая черные волосы друга. — Потому что я не предполагал, что ты действительно так поступишь, — хмыкает парень. — Прости нас, — отзывается Володя, — но в этом есть и плюс, она ведь даже в такой ситуации увидела, что ты хороший человек, так что можешь радоваться, твои чувства скорее всего взаимны. Если нет, то в следующий раз дай ей какой-нибудь поносный чай. — Я... Ты, наверное, прав... — соглашается, не хотя, Вулич, — И я никогда так не поступлю! Она прекрасный человек! — тут же вскидывается серб. Володя кивает с честным видом. — Отлично, на том и порешили, а теперь завари нам свой крутой чай, герой-любовник, — Грушницкий за плечи развернул друга, выводя из комнаты. — и побыстрее, мне вообще-то утром на пару! — У нас же завтра нет пар? Ну, только физра пятой, — хмурится встревоженно Ленский, быстро прикидывая мысленно расписание. — А у меня эксклюзивные лекции по философии, — усмехается Грушка, и Володя хихикает ехидно. Друзья скрываются за поворотом, мешая спор о чае с допросом о том, что это за лекции и можно ли пойти с ним. Пойти с ним нельзя, потому что если Вулич узнает, что он пьёт чай у кого-то ещё, это станет ударом. Скорее всего, в нос.       Володя хмыкает тихо, и встаёт. Онегину интересно, и только он хочет спросить, что за чертовщина, как парень стягивает футболку с пятном, обнажая стройную спину, с очаровательными ямочками на пояснице, открывшихся от сползших домашних брюк. Евгений бы завизжал, если бы не потерял дар речи. Ленский, казалось, о нём вовсе забыл, роясь в шкафу, и выуживая другую футболку, на этот раз свою, которую он расписывал сам ещё пару лет назад. Рисунок держался хорошо, поэтому античный атлет сверкал мышцами как вчера нарисованный. — Ну и хулиганы, а? Ты прости, что так внезапно, — не забыл. Володя о нём не забыл. — Не знаю, что произошло, но надеюсь всё в порядке, — отзывается Онегин, чуть улыбаясь. Ленский зевает, подтягивает свои штаны, чешет живот, и смотрит сомнительно на своё удобное кресло, решая что-то для себя. — Просто, кажется, наш друг, наконец налаживает свою личную жизнь... Сейчас мы немножко переедем, надеюсь ты не против, — тихий смешок, и Володя подхватывает ноутбук, плюхаясь с ним на кровать. — Не думал, что так скоро окажусь с тобой в постели, знаешь ли, — ухмыляется мелкий засранец. Евгений готов отдать что угодно, чтобы лежать с ним по-настоящему рядом, но это уже что-то. — Скажешь это, когда я приеду, — улыбается спокойно и хищно в один момент, Онегин. — Жду не дождусь, — фыркает Ленский, устраиваясь удобнее в кровати, обнимая подушку, — так, как прошёл твой день? Ты остановился на моменте, где прокурор поругался с судьёй прямо в зале суда... Онегин едва вспоминает, о чём он там говорил, но Володя выглядит заинтересованным и явно ждёт продолжения, так что приходится напрячь память. — Точно, так вот ему явных наказаний, конечно, не светит, но судья точно это просто так не оставит...

***

      Грушницкий тянется лениво, вертит в руках ручку и думает: а не вздремнуть ли? День выдался тёплый, весна в самом разгаре, до сессии ещё прилично, так что пока и переживать не о чем.       Вздремнуть не получается, отчасти потому что до конца пары было от силы десять минут, отчасти потому что глаза цепляются за движение за окном, и парень присматривается, чуть наклонившись, чтобы тут же отдёрнуться назад. Почему-то внутри всё воспряло от иррациональной уверенности, что это к нему. Мобильник сверкнул экраном, возвестив о новом сообщении, но это оказалось уведомлением от какого-то приложения. Грушка прикусил губу, покосившись на окно, и оглянулся тихонько: Володя решил не идти на единственную пару, ещё и первую, а Аркадий читал книжку, прикрывшись тетрадкой, все остальные расслабленно и сонно полулежали на партах. Монотонный голос преподавателя навевал сон. — Всем спасибо, думаю, на этом мы сегодня закончим, — о, долгожданные слова!       Ребята принялись оживлённо собираться, покидая душную аудиторию.       — Я тут думал навестить Евгения в больнице, занести ему обед, а то он не успел ничего с собой взять, — произнёс Кирсанов, когда они уже покидали здание. Ветер приятно освежал. — пойдёшь со мной?       — Боюсь, мне придётся украсть твоего друга — у нас запланировано занятие. — Григорий появился словно из ниоткуда, несмотря на то, что в глубине души Грушка этого ожидал. — Ох, правда? Не помню, чтоб ты об этом упоминал... — Аркаша нахмурился, силясь что-то вспомнить. Грушницкий недобро глянул на Печорина: вспоминать-то нечего, нет у них сегодня занятия. Но Григорий смотрит с немым вопросом и... Надеждой. Разве ж будет смотреть так тот, кто не хочет быть с тобой так долго, насколько хватит жизни? Грушницкий знает, что сам бы не смог изобразить такое: надеется, что и Печорин не может. — Да, прости, совсем забыл сказать тебе, — всё же это почти правда, Аркадий до сих не был в курсе о его приватных занятиях. — Наверное, и правда стоит почаще бывать дома, — хохотнул Аркаша, потирая затылок. — Было бы неплохо, — хмыкает Грушка. — Ладно, тогда, я пошёл. Нужно ещё перехватить чего-нибудь к обеду. Прошу меня извинить, — Кирсанов вежливо улыбнулся. Печорин вернул улыбку, такую же настороженную, как и у парня. — Да ладно, чё уж. Передавай привет медику, — друзья обнялись на прощание. Грушницкий немного виновато проводил взглядом удаляющуюся спину, но тут на талию легла рука: всё правильно, Аркаша идёт к своему любимому человеку, а Грушка... Скидывает чужую ладонь, потому что нечего его трогать. Но на миг дыхание спирает от тёплой ладони. — У нас сегодня нет занятия. Объяснись, будь добр, — парень вскидывает взгляд, глядя на мужчину. Тот отчего-то немного смущённо улыбается. — Но мы можем устроить это занятие? — предлагает Печорин. — Разве мы не обогнали уже программу курса? — хмурится Грушка, не понимая. — Да, но зачем останавливаться? — пожимает плечом Григорий, чуть улыбаясь. — Что будешь делать, когда пройдём курс полностью? Возьмёшься обучать меня другим предметам? — усмехается парень, догадываясь о причине заминки. — Всё, что захочешь, — отвечает серьёзно мужчина, — захочешь, начнём проходить новый предмет, думаю, у меня получится работать с таким ответственным студентом. — под конец губы трогает улыбка, а глаза теплеют.       Грушницкий вздыхает. — Ответственный студент хочет есть, — тянет он, — доверяю этот серьёзный вопрос тебе. — Отлично, у нас свидание, я как раз знаю одно симпатичное местечко, — Грушка едва подавил порыв вывернуть руку в захват, когда Печорин неожиданно потянул его за собой. — Это не свидание, — закатил глаза. — Это свидание. — Ты правда ждёшь, что я буду настолько наивен? — не выдерживает парень, но замолкает тут же поджав губы. Ч-чёрт. — Ты о чём? — легко кидает мужчина, думая, что это очередной выпад. — Я не верю в твой искренний интерес. Где подвох? Где часть, в которой ты кинешь меня? — если уж начал, то иди до конца, кажется так? Печорин резко останавливается, медленно оборачиваясь. — Я чем-то спровоцировал подобные мысли? — вопрос прямой, но отнюдь не простой. Грушницкий недоверчиво смотрит, весь словно выпустив иголки: даже кудри будто стали острее, приняв угловатые изгибы. — Меня настораживает твой интерес к первокурснику, разве это не логично? — ирония искажает губы, брови насмешливо приподняты. Я же знаю, знаю, что всё закончится постелью!... Только от этого больше не смешно, а горько. Почему-то. — Потому что и первокурсник мне попался что надо, разве не логично? — хмыкает мягко Печорин. — Я не собираюсь тащить тебя в постель. В смысле? — Это, конечно, не значит, что я бы не хотел этого: о, оказаться с тобой в одной постели было бы превосходно, но не в таком ключе, в каком тебе всё это кажется. Я вообще-то приличный человек, — Грушка усмехается на это так очевидно, но Григорий только шикает, — ты мне нравишься. Ты интересный, умный, красивый, немного ленивый, до странного любишь чай, заботливый, язвительный, порой ощутимо колючий, но ты правда невероятный. А ещё я не рискну совершать акт надругательства над человеком, в пятнадцать лет получившего пурпурный пояс, так что я думаю мои намерения ясны.       Грушка поджал губу, не зная, что сказать, но останавливая себя от необдуманных суматошных слов. И вовсе не странная у него любовь к чаю!       Печорин шагнул к нему, оказавшись напротив. Непозволительно близко. Или ему уже можно? — Давай встречаться. Парень вскидывает глаза, в неверии глядя на мужчину, что пальцами касался его ладони, безвольно повисшей вдоль тела. — Что ты несёшь... — почти шепчет Грушницкий. Какое, к чёрту, встречаться?! — Я серьёзно и слов назад не беру. А вот ты как раз присмотришься ко мне, — наглая ухмылка не скрывает немного нервно дёрнувшихся губ. Вдруг откажет? Что значит "вдруг"? Да, он точно откажет! — Присматриваться надо до того, как начинать отношения, — Грушницкий в лёгком (оглушающем) смятении. — Если ты этим хочешь мне что-то доказать, то брось эту идею. Печорин терпелив, и объясняет, как объяснял материал из лекции. Да, Диоген правда был таким, нет, Аристотель не в этом смысле совращал молодёжь, философия правда нужна... — Это не попытка что-то доказать. Я предлагаю тебе отношения со мной, потому что-... Потому что я правда этого хочу, и я надеюсь, ты тоже этого захочешь. Можешь ответить потом, необязательно сейчас... — под конец уверенность куда-то теряется, уступая щекочущему беспокойству.       Грушницкий едва сдерживает нервный, истеричный почти хохот: не от предложения, а от осознания, что он не против. — Хорошо, я согласен. — и в этот раз мысли полностью совпадают с произнесёнными словами. В конце концов, если это окажется злой шуткой, он может сказать, что хотел развести его на деньги — на всякий случай мелькает в голове, но он быстро отметает мысль, в надежде, что ему это не понадобится. Никогда. — Правда? — Грушка видит, как воскресает жизнь в этих глазах, и хочет закатить свои. Потому что это мило, а ещё раздражает, но он лишь кивает. Чужие пальцы запутываются с его. — Правда. Я ж не барышня какая, чтоб по три года думать, — фыркает Грушка, почему-то вспоминая все романы, в которых кавалеры ждали своих возлюбленных по нескольку лет. — Слава богу, — Григорий радостно улыбнулся, — ну, поехали отметим?       Но парень качает головой, от чего на глаза падают непослушные завитки. — Я передумал. Давай на дом закажем? Как раз познакомлю тебя нормально с друзьями, а то Аркаша до сих пор зовёт тебя по имени-отчеству... — немного смущённо предлагает Грушницкий, прекрасно зная, что дома только Володя, который собирался к себе за какими-то вещами, а с ним мужчина и так хорошо знаком. Просто отчего-то хочется пережить этот странный, новый момент наедине: Грушка не может объяснить почему, но этим мгновением пытается дорожить. С ним такое редко. — Конечно, — Печорин, кажется, и без слов всё понял. Взял за руку, с пальцами которой до этого играл, и потянул парня за собой. — всё, что захочешь. — Будь осторожнее с желаниями, — усмехается Грушка, топая вслед за мужчиной. Какое странное ощущение — видеть их сцепленные руки, видеть, насколько чужая ладонь больше, чувствовать тепло, исходящее от кожи, которое скапливается в груди, и не опасаться, что тебе вывернут ладонь или что-то вроде того. Наверное, ему и правда стоило завести отношения.

***

      Вулич смущённо протянул букет нежно-розовых пионов. У них не получилось свидание: ни идеальное, распланированное сербом поминутно, ни то, в котором всё случается само собой, вообще никакого, потому что Веру вызвали на работу, а она, едва освободившись, вызвала Вулича. Поэтому Вулич снова стоял на пороге знакомой квартиры, протягивая в этот раз вместо чая очаровательные цветы. Ну, ему они показались достаточно очаровательными. Вера улыбнулась, тихо хихикнув, и втянула скромника в квартиру, забирая на ходу цветы, втягивая нежный аромат. — У меня ещё остался твой чай, заваришь? А я тортик припасла к нему, — Вулич честен с собой: если бы эта девушка вот сейчас попросила его спрыгнуть с окна, он бы ни секунды не медлил. Повезло, что она попросила всего лишь заварить чай. Шутливый совет оказался неожиданно действенным. — А я думал ты занята будешь... — Вулич уже тянулся вслед за девушкой, словно щенок на поводу. — На тебя я найду минутку, — весёлое личико на миг оборачивается через плечо, и тут же взмахивает роскошными завитыми волнами волос. — Скажи честно, тебе тоже просто нужен чай, — подхватывает серб, деланно обижаясь, но уже привычно ставит чайник. Вера смеётся — и с ней смеётся сердце Вулича, лицо которого озарилось улыбкой. — Раскусил! — букет пышных пионов оказывается в аккуратной вазе, и теперь украшает стол. Смотрится мило и Вулич даже подумывает не украсить ли и ему свой дом цветочками: в конце концов, он взрослый мужчина и может себе это позволить. На кухне наступает внезапная гармония, и они синхронно почти накрывают стол к чаепитию, подготавливая всё так, словно ждут в гости как минимум королеву. Но королева уже есть и она то и дело отвлекается, чтобы зарыться легонько носиком в мягкие лепестки, прикрыв глаза. Вулич никогда не был так влюблён. — Ладно, признаю, он и правда хорош, — невольно вдыхая яркий запах раскрывшегося чая, признаёт серб. — Ох, ну и недалёкий, — лёгкая улыбка, снисходительная почти, но такая добрая, что смогла бы растопить любой лёд, обрамляет пухлые губы, — дело ведь совсем не в чае.       Вулич молча протягивает чашечку с напитком, пока ему протягивают нож, чтобы порезать торт.       Свидание не вышло, и они снова на кухне, снова пьют чай, но вместо лимонного пирога у них шоколадный торт и незаметные взгляды друг на друга со смущёнными улыбками.

***

Ниндзя, 15:46; «Дни мои холостые сочтены, я теперь в отношениях с ненастоящим преподом.» Аркаша моргнул раз, другой и заулыбался, отложив помятый томик Пушкина, который берёт, когда скучает по дому — отец его всегда любил родную поэзию. Быстро напечатав в ответ, что он друга очень-очень поздравляет и вообще они скоро будут, Кирсанов приглядывает кондитерские неподалёку, решив отметить это дело. С тоскливой слезинкой вспоминает семейные винные запасы, которым нет равных, скорбя о собственном посте не из благородных побуждений, а из отсутствия в магазинах приличного вина. Базаров улыбается, когда видит в фойе Аркашу, и даже думает сделать такой маленький сюрприз, подойти сзади и закрыть глаза, мол, угадай кто, но тут же отсеивает эту мысль, потому что никто другой бы в больнице не рискнул так подойти к парнишке Базарова, поэтому и так понятно без гаданий кто же это. Ну и руки спиртом пахнут, он всё же хотел бы сюрприз сделать, а не усыпить Кирсанова резкими запахами, поэтому забирает из вазы букет полевых цветов из рассады на заднем дворе больницы, который попросил нарвать какого-то студента на практике, честно уверяя, что ему за этот акт вандализма ничего не будет. А что поделать: сам он не успевал, а Аркашу хочется радовать, он вот всегда старается встречать его, время находит, вот и Базаров нашёл время в перерыве, дав практиканту ответственное задание. У Кирсанова перед глазами сначала появляется цветной ворох с густым ароматом свежих цветков, а затем и сам Базаров. Лёгкая улыбка сразу тянет губы. — О, Евгений Васильевич, не стоило, право слово! — театрально хихикает Аркаша, но цветы забирает, ловко цепляя пальчиками. — Не кокетничай, — смеётся негромко Базаров, и наконец обнимает любимого человека. — Где здесь кокетство?! Ты убил во мне великого актёра! — шутливо вздыхает Кирсанов, прикладывая ладонь ко лбу. Базаров смеётся громче, и Аркаша наслаждается этим приятным звуком. — Спасибо, Енька, — искренне говорит парень, целуя медика в щёку. Медсестры в регистратуре быстро отвернулись, разочарованно вздыхая: ну вот, и этот занят! — Пустяки. Спасибо, что подождал, — хмыкает Евгений, радостно потянув Аркашу к выходу. Свобода! Солнце! Кислород не в баллонах! — Давай заскочим в одну кондитерскую, хочу взять тортик. Ты представляешь, у Грушки парень появился! — делится новостью Аркадий, семеня следом за медиком с его широким шагом. Как-то Аркаша пошутил, что тот скоро шпагатами ходить будет. Видимо, это больше не шутки. — Как думаешь, нам разрешат самим подписать торт? — У Грушницкого есть парень?! — кажется, это всё, что услышал Базаров, распахнувший в шоке глаза. — Да, тот самый человек, который заменял преподавательницу по философии, — поясняет Кирсанов, — торт, думаю, разрешат подписать. — Блять. — говорит Аркадий, откладывая мешочек с кремом, которым он еле как вывел поздравительную надпись. — Да ничего, зато от души, — махнул рукой Базаров, и подцепил пальцем каплю крема, тыкая им в кончик носа Кирсанова. Тот посмотрел нечитыемым взглядом на медика с мгновение, и они вместе рассмеялись. Перемазанные, они сцеловывали друг с друга крем в туалете кондитерской, прерываясь на то, чтобы брызнуть друг в друга каплями воды, прежде чем выйти умытыми, забрать свой торт и навсегда оставить неизгладимое впечатление на посетителях и сотрудниках «Таманьских Сладостей», пообещав зайти ещё. *

***

— Кажется, ты хотел познакомить меня со своими друзьями, — напоминает Печорин, откусывая от пиццы, параллельно листая тетрадь парня. Оказывается, он может быть аккуратным.       Грушницкий отвлёкся от мобильника, где ему "печатает..." Володя, поздравляя с первым днём отношений, показавшись ещё более энергичным и взбудораженным, чем обычно. Парень не уверен, что такое отмечают, но друга всё же поблагодарил. — Ну, Володя скоро будет, Аркаша ждёт Базарова со смены, а Вулич ещё не очнулся от того, что говорил с девочкой больше десяти минут, так что дадим им время. — Тогда нужно с пользой провести его, — соблазнительная ухмылка, низкий голос, расстёгнутые верхние пуговицы рубашки, разжигающие интерес.       Грушка хочет открыть окно, но не уверен, что сдержится и не попытается выйти в него, поэтому сидит на месте, лишь вскидывает бровь, мол, его это ничуть не задело. Хорошо, что на смуглой коже румянец не так заметен. — Что же предлагаешь? — язык ворочается неохотно, смущение такое ощутимое, что от этого парень смущается ещё больше. — Лекция? — предложил мужчина, —Ты мог бы сделать такой же красивый конспект и по философии, — Печорин поворачивает тетрадь содержимым к Грушке, будто он не насмотрелся на свою писанину. Парень чуть застенчиво отвел взгляд, пожав плечом: вообще-то, он оформил в другой тетради и конспекты по философии, ему это всегда помогает закрепить материал, да и читать приятно, но неужели Григорий такого дурного мнения о его обычных записях? На миг захотелось возмутиться, однако он и сам вспомнил все эти стрелки, черточки, обводки кружками, наброски схем, словно он конспект свой строит, а не пишет. И всё же лекция в их первый день отношений звучит немного... Тоскливо. Хотя Грушка сам попросил остаться дома, но они уже прошли все церемонии, где Печорин осматривался в жилище своего новоявленного парня, а Грушницкий делал то, что делают все гостеприимные хозяева: предупредил, что готовой еды нет, но он сейчас закажет её, а до тех пор они довольно мирно пили чай, обсуждая затянувшееся дело Онегина, замечательную погоду, особенности даосизма и его преимущества в сравнении с конфуцианством, признали практичность, хоть и где-то с излишней строгостью, самого конфуцианства, потом как-то вышло, что они дружно обругали Париса и пожалели Елену с Менелаем, но как только речь зашла об Ахиллесе с Патроклом, вдруг смутились, переведя тему к учёбе. И вот так Печорин разглядывал тетрадки парня, когда им привезли наконец еду, спасая от голодной смерти. — Лень? — чуть наклонил голову Григорий, понимающе улыбнувшись: ему самому не очень хотелось напрягаться, когда они наоборот только расслабились. Грушка со вздохом кивнул, приподнимаясь. — Ты не подумай, я не не хочу заниматься философией, мне правда нравятся твои лекции, просто сегодня как-то не охота, — тянет под конец парень, выуживая из стопки нужную тетрадь, — к тому же, у меня достаточно оформленных конспектов по философии. — в доказательство тетрадка неловко протягивается мужчине, с робкой улыбкой и соусом от пиццы на губах. Печорин сражён: тем, насколько очаровательно может выглядеть человек с соусом от пиццы на лице, собой, потому что он никогда не думал, что ему придётся по вкусу человек с соусом от пиццы на лице (он себя явно переоценил, но пицца правда вкусная, так что он даже рад), и наконец этим аккуратненьким конспектом, который вдруг заставил его подумать, что парню не плевать на их занятия. Стоп, он сказал, что ему нравятся его лекции?... Печорин хочет слизать с его губ этот чёртов соус и ему даже мысленно не мерзко от того, как это звучит, потому что парнишка рядом с ним умудрился превратить это в новый модный бум. Кра-си-во. Аппетитно. Очаровательно. — Прекрасный, — еле шевелит губами Григорий, с абсолютным осознанием своей симпатии, чистой, не молниеносной и сумбурной, словно спичечный огонёк, также быстро угасающий, как и вспыхнувший, а что-то намного более весомое, накатывающее медленным приливом, словно море пока лишь заигрывающе ласкает ступни пушистыми волнами, чтобы показать, что можно и окунуться, с разбегу, с плеском и смехом, с головой в чувства. Печорин плавать не умеет, поэтому падает в них совсем неумело, но неловкое барахтанье внезапно сменяется этим внезапным осознанием, что всё только начинается, и он будто снова может дышать. Грушницкий, сам того не зная, дарит небывалый покой. — Чего? — переспрашивает Грушка, утерев губы салфеткой после того, как доел свой кусок пиццы, и теперь примеривается к другому. Печорин очнулся: — Прекрасный конспект, говорю, просто загляденье... — и не ложь даже: записи правда хороши.       Грушка смотрит боковым зрением хитро-хитро, хмыкает самодовольно, и кивает, не поверив ни единому слову, потому что так конспекты не хвалят. Как будто они ему жизнь спасли, ей-богу. Грушницкий философию тоже любит, но не может поверить, что всё дело в ней. Когда Григорий хочет сказать что-то ещё, ему в рот пихают кусок пиццы. Перемазав губы в соусе. Не так он хотел почувствовать его на своих устах, но, вообще-то, тоже неплохо, потому что у Грушки в глазах озорные смешинки и губы поджаты, как только он делает, чтобы не дать волю улыбке, но лёгкие ямочки сдают его с потрохами. Григорий молча жуёт, лишь в конце, кусая корочку, намеренно цепляет зубами пальцы парня, и не даёт руке отдёрнуться, схватив за запястье, поглаживая большим пальцем ладонь. — Как мило, в первый день отношений кормить своего парня с рук. — Ты мне не па-... О. — начал было привычно отнекиваться Грушка, как осознал, что вроде как сам согласился. Но они же не говорили такое вслух, и звучало это необычно. И приятно. Мерзость. Грушницкий посмотрел на их руки, и собственная ладонь почему-то не казалась недобровольно схваченной, а вполне себе выглядела уютно греющейся в чужой ладони. А какой контраст от его медовой кожи и молочно-белой кожи Печорина — просто глаз не отвести.       Григорий довольно закивал на прервавшего ответ парня, выглядя неприлично радостным. Грушка вздохнул: вежливей ведь нужно быть.

***

      Было жутко смущающе представлять Печорина друзьям как своего... Молодого человека? Да какой там молодой, с Грушкиных восемнадцати тот по подсчётам должен помереть естественной смертью в следующий вторник. Любовник? Они ещё не любились и не любят, чтобы оправдать этот статус. Кавалер? Боже, в каком они веке?...       Шокированного Вулича было очень жалко: тот смотрел обиженным щенком, ещё и узнал всё самым последним! Аркаша будто знал, лишь вежливо улыбнулся, вручил торт с корявой подписью "счастливых отношений" и пошутил про продуктивную лекцию — Грушке стало бы стыдно, если бы он знал, что это такое; Базаров флегматично хмыкнул, поздравил и стянул кусок пиццы из коробки. Ему простительно, как вечно голодному медику. Но всё это оказалось лишь незначительной деталью, потому что Володя молчал. Просто стоял и смотрел, не кусая даже по привычке губы, будто... Будто всё это потеряло смысл. — Володь, — негромко позвал Грушницкий, легко касаясь пальцами чужих пальцев безвольно повисшей руки. — Т-ты...правда? Вы теперь вместе... Всегда? — онемевшие губы едва молвят слова. — Володя, это не то, что ты подумал!... — громко шепчет Грушницкий, в панике раскрыв глаза. — Мы просто встречаемся, он нравится мне, как человек, но он не мой друг! — Точно? То есть, никаких платонических чувств лучшего старшего братика? — шмыгнув, недоверчиво спрашивает Ленский. — Конечно, нет! Хотя бы потому, что он старше меня, к тому же ты мой лучший младший брат от другой матери! — горячо уверяет Грушка. — Братик, — прослезился Володя, вновь шмыгая носом, — тогда я рад за вас, надеюсь, он не будет будить тебя раньше десяти!... — Володька, да ты чего, мы же не спим вместе, сегодня первый день отношений! — ребята обнялись, будто их в ближайшем будущем ждёт вековая разлука, а не чай с тортом, что-то шепча друг другу, отрываясь ненадолго, чтобы тут же обняться вновь. Было удивительно, что ни Вулич, ни Базаров с Аркашей внимания на это не обращали, будто то было в порядке вещей. Печорин тихо отвернулся от друзей: — Что я только что увидел?... — прошептал мужчина, но вдруг подумал, что перед Онегиным ему объясняться придётся дольше. Намного дольше.