Уроки философии

      Грушницкий выходил из зала, на ходу застёгивая сумку и глядя под ноги, чтобы не наткнуться на нескончаемые пороги, как вдруг его взгляд наткнулся на Печорина у стойки администратора. Мгновения, ушедшие на все стадии принятия окончились интересом, и парень замер, прислушиваясь: — ...как нашему постояннику, делаю тебе скидку на продление абонемента, четыре года всё же что-то да значат, — Бэла, прекрасная девушка и опытный администратор, говорила сейчас то, что не укладывалось у Грушки в голове: какие к чёрту четыре года? Он сам перешёл в этот зал года два назад и за это время ни разу не столкнулся с Григорием здесь! — Спасибо, Бэла, но передай Казбичу, что я всё равно не поеду с ним на конные прогулки, мне хватило одного раза. Надо же, он готов был прибить твоего брата за своего Карагёза! — Грушницкий почти надулся — похоже, Печорин неплохо знает хозяев. — На его месте я поступила бы так же, а Азамат сам виноват, будет знать куда лезть, — отмахнулась, чуть посмеявшись, Бэла, — а ты заходи в гости, солдат, совсем совесть потерял, только здесь и ловим тебя! Или появился у тебя кто? Неужели с Мери опять? Только Грушка хотел тактично пройти мимо и сделать вид, что он ничего не слышал, как вдруг каждое новое слово становилось интереснее предыдущего, сжимая внутри узел гулкого напряжения. Какая ещё Мери? И почему солдат? — Опять? Боже упаси, не неси такой вздор, мы с ней и не были никогда вместе, ты же знаешь, — фыркнул Григорий. Грушницкому почему-то стало легче, и он отошёл, уже не таясь, дожидаясь, когда, видимо, друзья договорят. — но ты права, кое-кто у меня всё же появился, об этом потом расскажу, когда всё же загляну в гости. — Эх, кабы не знала, что из тебя и слова не вытащить, уж точно не отпустила бы! Держи, вот твой абонемент, продлили ещё на полтора года, удачной тренировки! — заученные фразы пробивались даже в дружеском разговоре, что немного смешило. — Спасибо, сестрица, — Печорин выложил перед девушкой три шоколадки из сумки, забирая свою ключ-карту от хозяйской части комплекса, в которой занимались лишь профессиональные спортсмены и некоторые люди из окружения хозяев — Казбича и его жены Бэлы. — Ну-ну, с тобой я даже здесь поправлюсь! — рассмеялась девушка, тем не менее утягивая одну шоколадку. — Хорошей женщины должно быть много, не переживай, — вернул Григорий, ухмыльнувшись. — Иди уже, тебя там ждут, кажется, — Бэла кивнула на Грушку, который приветственно махнул ей рукой, чуть улыбнувшись, и девушка помахала в ответ, вспомнив парнишку. — Клянусь, если б не знала, что он бывший чемпион, подумала бы, что очередной смазливый мальчик приходит качать пресс, — тихо шепнула девушка, но мужчина её услышал, уже представляя кто там. Печорин, увидев кудрявого, удивлённо приподнял брови, и лишь спустя мгновение понял, что улыбается, как дурак. Грушницкого это, кажется, немного смутило — Бэле хватило одного взгляда, чтобы её глаза распахнулись в шоке от догадки, и она тихонько отвернулась, делая вид, что поправляет объявление на стойке позади неё, на деле же пряча довольную улыбку: не Мери!

***

      Когда всё было выяснено: Грушницкий занимался в противоположной части комплекса, а Печорин вообще в личном зале Казбича, где разные выходы и пересечься там было негде, стало просто смешно. Ходить вокруг друг друга больше двух лет и сойтись вот так нелепо-романтично — просто сказка.       Однако Бэла в чём-то была права, к тому же Печорина всегда удивляло, как парень умудрялся быть настолько вежливым-хорошеньким, что никто и не сомневался: он не может быть другим. Но Грушницкий был самым разным — и, самое главное, — настоящим. В университете он вел себя как приличный студент, на тренировке как настоящий боец, дома — как прилежный, гостеприимный хозяин. Григорий искал подвох. Парень был красив, умён, спортивен, вредные привычки имелись, но то было не критично, в меру скромен... — ...Григорий Александрович, земля вызывает! — Печорин вскинул взгляд, будто очнувшись. Грушницкий перед ним внимательно оглядывал его, — Всё в порядке?       Григорий удивлённо вскинул брови — он вообще умудрялся вести полноценный диалог одними бровями. — Да, немного задумался, прости. — оказывается, они уже дошли до машины. — А что, успел соскучиться? — тут же ухмыльнулся Печорин, польщённый заботой. Ну, как заботой — Грушке хотелось знать не признак ли это какого-то приступа, где нужно оказывать первую помощь. Его учили, но он всё же не хотел бы применять свои навыки, тем более на своём парне. Сколько они уже встречаются? Второй день? — Нет, хотел узнать не решил ли ты помереть от старости, — усмехнулся Грушка, на что Печорин лишь закатил глаза. — Я повторяю: я не старый, — вздохнул Печорин, плавно выруливая с парковки. — Скажи это своему паспорту, дедок, — откровенно забавлялся парень. Юноша. — Может "папочка"? — шутливо подмигнул мужчина, коротко глянув на Грушку. — Что за дешёвый приём, Боже, где ты вообще этой пошлости понабрался? Развратник. —А что, неплохо, — очередь Печорина дразниться, — будешь звать меня папочкой? — Абсолютно точно никогда в жизни нет, — протараторил Грушницкий, поморщившись. — Тогда так: я выпущу тебя, либо если назовёшь меня папочкой, —тихий звук блокировки дверей и хитрая ухмылка. Парень закатил глаза. — Либо? — подкинул он. — Либо поцелуй, — просто улыбнулся мужчина, весело глянув на парня, когда они остановились на светофоре. — Нет, я был не прав, никакой ты не дед, — вздохнул Грушка. Григорий затаил дыхание, выжидающе покосившись на пассажира, — Ты самый настоящий ребёнок. — закончил кудрявый, и едва заметил руку, что успела щипнуть его за бедро. Печорина спасло лишь то, что он был за рулём, а они уже начали ехать, но Грушка обязательно припомнит ему этот довольный взгляд.       Доехали в тишине, переглядываясь, как первоклассники. Когда Печорин уставился на парня с ожиданием, тот принялся устраиваться поудобнее, собираясь подремать. Ни целовать, ни звать его этим... тем самым, Грушка не собирался. Да он отца родного папочкой ни разу не называл! Даже в детстве! Печорин тоже не сдавался, заглушил двигатель, откинул слегка спинку кресла, и с облегчением прикрыл глаза: всё же держать удар с шустрым младшим братом Бэлы не так просто, тем более он привык к стилю Онегина, который, кажется, уже должен был взлететь, Григорий вспомнил, что нужно будет встретить друга. Ладони соскользнули с руля, опустившись на бёдра — одна на своё, другая на бедро парня, который попытался тихонько убрать чужую руку, но мужчина упёрто возвращал ладонь на место, цепляясь и игриво щипая, когда Грушка хотел снова сбросить руку, слушая сдавленное шипение, не открывая глаз. В конце концов, Грушницкий просто взял мужчину за руку, не давая снова обхватить своё бедро или щипнуть. Печорин замер на мгновение, будто задумавшись, стоит ли принимать такую альтернативу или попытать счастье, и всё же переплёл пальцы, чуть улыбнувшись. Так тоже хорошо.       Сидели. Неплохо сидели, к слову, кожаный салон был удобным и практичным, мягко, красиво, ещё и пахнет вкусно. Грушка поджал губы, сдерживая смешок от абсурдности ситуации, но в то же время не было дурного ощущения киношности, и ему нравилось. До тех пор пока он не понял, почему на самом деле ему так сложно поцеловать мужчину: в этот раз, это многое значит. Ему не всё равно на поцелуй — он хочет этого. Пересилив себя, Грушницкий сосредоточился на муках физических, а не душевных, мысленно сетуя какой он голодный, пытаясь отвлечься от навязчивого звона в голове: "целуй его, целуй, теперь всё по-другому, ты имеешь на это право, он сам предложил тебе отношения... Целуй!" Чёрт, как же он хочет есть. Но он же спортсмен-красавец-комсомолец-студент-отличник и знал, как на время утолить голод: попить. Достал бутылочку воды из сумки, отпил, молчаливо предложил Григорию, тот, подумав, согласился, тоже отпил. Сидели дальше. — Так, значит, не назовёшь? И даже не поцелуешь? — спустя некоторое время спросил Печорин. — А зачем? Скоро в туалет захочешь и всё равно откроешь, — пожал плечами Грушка. — Вот же ж продуманный...       Григорий, кажется, погрустнел, да и время шло. Хотелось размять ноги, поесть после тренировки и универа, но в голову всё же лезли мысли про поцелуй. Дурацкие образы сменялись, один откровеннее другого, пока вдруг не привиделось, как и в каких обстоятельствах Грушка мог бы назвать мужчину папочкой. Простонать. Прокричать. Проскулить. Прошептать. Скулы тут же залило жаром, а в животе всё стянуло и на голод это не спишешь, по крайней мере, не тот, что можно утолить едой, и Грушницкий не выдержал. — Ладно, — буркнул кудрявый, и подался к мужчине, быстро касаясь щеки губами, ни на что, в общем-то, не надеясь. — Так не пойдёт, — мотнул головой Печорин, погладив щеку парня, — теперь придётся по-настоящему. — Да ты на глазах наглеешь, — возмутился Грушка, и прикрыл глаза, вздыхая. Ч-чёрт.       Но едва Григорий собрался что-то сказать, как парень отрицательно помотал головой, и снова приблизился, робко замирая у самых губ — ощущения вдруг усилились в сотни раз, он чувствовал и слышал всё до малейшего, отчего проходились мурашки по загривку, там, где гладил Печорин, скользя ладонью от скулы к шее и обратно, успокаивающе поглаживая. Зажмурившись, Грушка коснулся губ мужчины, целуя. Напряжённые движения сменились расслабленностью, как только Григорий перехватил инициативу, целуя медленнее и чувственнее. Рука на щеке продолжала нежно гладить бархатную кожу, а их переплетённые пальцы словно цеплялись друг за друга. Было так до одурения хорошо, что это было почти нечестно — Грушка хотел ещё повозмущаться для виду, но все претензии как-то разом отпали. Целовался Печорин отменно.

***

      Вулич понял одно: он дурак. Точнее, влюбился, как дурак. Совершенный. Его тяжёлая, прилипчивая влюблённость в Грушницкого пару лет назад, никак не сравнится с этим абсолютным счастьем в груди от одного взгляда на Веру. Вера. Вера прекрасна, грациозна, и даже когда она спотыкается об плед, она делает это изящно. Вера смеётся так, что непременно хочется засмеяться вместе с ней, улыбается так, что не улыбнуться в ответ невозможно. Вера прекрасна. Она напоминает Вуличу солнце, сразу в голове возникает образ узких улочек, ярких и цветастых, шум и смех людей, образ радости и счастья, образ лета.       Вулич думает, что не стоило так влюбляться в девушку, которую однажды увидел в окне в чём мать родила ("...самая красивая девушка в мире ходит голая по своей квартире..."), но, как там говорилось? Сердцу не прикажешь? А как Вулич смеет приказывать такому важному органу человеческого организма, пусть и глупому до жути. Вот так к нему и приходит осознание: прямо во время его обеденного перерыва, когда он стоял с кружкой кофе в руке, потому что в местном офисе делают отвратительный чай, и увидел в окно их комнаты отдыха девушку, до чёртиков похожую на Веру. В голове вдруг отчётливо прояснилось — она в нём глубоко и надолго.

***

      Володя нервно кусал большой палец, раз за разом обновляя чат, но снова оставался без ответа. Онегин никогда не отвечал ему так долго. В последний раз, когда они говорили, блондин лишь вскользь упомянул, что всё наконец разрешилось, и быстро перевёл тему, но это было почти два дня назад. Какого чёрта произошло? Может, те мафиозники решили убрать его, как свидетеля? Бред, конечно, он же отстаивал их интересы, но всё может быть, он же наверняка узнал слишком много. К концу дня Володя решил, что Онегина действительно убили, поэтому когда пришёл к другу домой и застал там ещё и Печорина, то стало совсем жалко: сказать человеку, что его лучший друг умер, потому что не отвечал ему второй день — серьёзно. А ещё тяжело. Он же не знал, как мужчина реагирует на трагичные события, вдруг ему нужно в горы прокричаться? А гор в центре города как-то не наблюдалось... Решил смолчать и сказать попозже, пусть порадуется. — Володя, давай к столу, ужинать будем! — с кухни раздался голос друга, который ещё до того, как Володя вошёл, понял, что это именно он. Вообще, поэт-художник-студент-не-отличник подозревает, что это потому что он самый громкий, но верит в чутье дружбы. — Мне как-то не хочется есть, — промямлил парень, двинувшись к своей комнате, как вдруг его перехватил вышедший из ванны Печорин, наскоро утеревший вымытые руки. Григорий цапнул парня и развернул за плечи, ведя к кухне. — Давай-давай, мы такую курочку запекли! — убедительно проговорил мужчина, и в подтверждение его слов по дому потянулся аппетитный запах. Уже жуя свою ножку, Ленский чуть было не шмыгнул носом: грустно, но чертовски вкусно. Смотреть на перебранки друга с Печориным не хотелось, поэтому пришлось делать вид, что он увлечён едой. Тем не менее, не заметить как странно иногда смущается друг или как любовно на нём зависает взгляд Печорина — это совсем слепым надо быть. Стало ещё гаже: вот как тут человеку скажешь, что у него друг помер?

***

— Я обещал ребятам чаще ночевать дома, — Кирсанов вяло отмахивался книжкой, не переставая, однако, её читать, от Базарова, которому приспичило исцеловать его всего, — поэтому даже не начинай. Я скоро пойду. — И ты оставишь меня одного? В этом ужасном месте? — притворно ужаснулся Евгений, не прекращая своих поползновений. — Это твоя квартира, Ень, и здесь вполне уютно. Пару ночей без меня точно переживёшь, — шорох странички, и едва Аркадий впился взглядом в новые строчки, как в руках стало пусто. А? Базаров подложил закладку и захлопнул книгу. Ожидаемого грозного эффекта не было, мягкие, мать их, переплёты. — А что, если моя квартира станет и твоей? — предложил Евгений, откладывая книжку подальше от цепких пальцев парня, которые уже настроились вернуть хранительницу интересной истории на родину. Но Базаров ещё не договорил. — Ты собираешься переписать на меня своё наследство? — вскинул бровь Аркаша. – Что? Эй, не говори так, будто я завтра умру, — фыркнул медик, — у меня завтра первый нормальный выходной за неделю, я хочу хотя бы отдохнуть как следует. Я имею ввиду, почему бы тебе не переехать ко мне окончательно? — наконец сформулировал Базаров, улёгшись рядом с Аркашей. — Окончательно? Что ты имеешь ввиду? — наклонил голову Кирсанов. — Большая часть твоих вещей и так здесь, — он кивнул на стопки книг в шкафчиках и на полу, на рубашку Аркадия на стуле, на его учебники и тетради, да даже журнал их группы — всё было здесь. — Переезжай ко мне. Я хочу видеть тебя так часто, как могу, потому что мне дорога каждая минута с тобой. — Не устанешь от меня, если буду тут постоянно? — Аркаша улыбается, потому что он и так здесь постоянно, и никто не жаловался. Базаров молча смотрит на него с несколько мгновений, а затем целует в лоб, поглаживая щёки ладонями. — Не устану. Так, что, останешься? — Останусь.

***

Посреди ночи (в одиннадцать, но всё же), в разгар какого-то фильма, Печорин что-то шепнул своему парню на ухо и засобирался, постоянно сверяясь с часами. Володя использовал это как шанс, слиняв в свою комнату, но его макушку всё равно потрепали на прощание. Одиночество, в прочем, длилось не долго, поэтому стадии принятия пришлось отложить и подвинуться, когда Грушка потыкал его, намекая освободить место. — А теперь говори, что произошло? — улегшись рядом и приобняв брата от других родителей, спросил Грушницкий. Было чертовски наивно полагаться, что он ничего не заметит. Тут уж Володя не сдержался: захныкал, зашмыгал носом и поведал о своей вдовей судьбе.

***

Печорин только проехал поворот с территории аэропорта, встретив уставшую блондинистую (платина) тушу Онегина, который напряжённо ерзал на сидении, что на не него совсем не было похоже, но Григорий списывал это на то, что друг устал сидеть в самолёте. Дело наконец оказалось закрыто, все вопросы решены, он был свободен, как ветер в поле и этот ветер гнал его к кудрявому первокурснику, рисующему на парах. Печорин перевёл взгляд на зазвонивший телефон, и не сдержал улыбки, принимая звонок: — Да? — Привет, ты уже встретил его? — сходу спросил Грушницкий как-то приглушенно. — Ага, уже оставили огни аэропорта позади, — отозвался Григорий, выруливая по пустующим дорогам. — Слушай, тут Володя немного волнуется... — Немного волнуется? Что случилось? — нахмурился мужчина, тут же сосредоточившись. — Ну, он думал, что Онегин умер, — просто сказал Грушка, словно в этом нет ничего такого. Всего лишь. Так, пустяк. — Поэтому не могли бы вы заехать по пути к нам? Я понимаю, что вы оба устали, но-... — Да, сейчас будем! — Онегин почти прокричал это в мобильник, и, заодно, в ухо другу. — Идиот, я за рулём! — негромкий смешок Печорина прервался строгим голосом из динамика: — Будь осторожен! Притихли оба, как-то разом усевшись ровно. — Слушаюсь и повинуюсь, — усмехнулся Григорий. Грушка вздохнул. — Давай, ждём. Печорин долго не отнимал мобильник от уха, сжимая в руке, как доказательство. В голове почему-то крутилось, что так говорят только дома. Онегин словно успокоился, лишь усталая улыбка покоилась на губах, да глаза отражали огни ночного города.

***

В квартиру заходили тихо, пытаясь сделать сюрприз. Вообще-то, это изначально планировалось как сюрприз, только Онегин хотел прийти к парню в университет на следующий же день с эксклюзивным изданием Фауста на немецком, которое он еле нашёл у какого-то французского коллекционера, но так уж вышло, что вот он здесь. — С возвращением, — Грушка тепло улыбнулся, приветствуя гостей. — О-о, я тоже соскучился! — протянул Печорин, целуя парня в щёку. — Я не тебе говорил, — закатил глаза Грушницкий. — Ты так жесток, — притворно вздохнул Григорий, проходя к кухне. — Теперь ты получишь кофе вместо чая. На миг в глазах парня вспыхнула паника, но он тут же взял себя в руки. В конце концов, он не принципиально не пьёт кофе — ему просто не нравится вкус, но это не значит, что ему не хватит упрямства, чтобы выпить чашечку. Онегин вежливо кашлянул, обращая на себя внимание. Сколько бы он ни вертел головой, осматриваясь, Володи нигде не было. Грушка понятливо усмехнулся и махнул ему рукой, намекая следовать за ним. — Володь, тут Онегин прилетел, — открыв дверь, известил парень одеяльно-подушечный комок на кровати, в глубине которого тосковал Ленский. — То есть, как? — комок зашевелился, Онегин затаил дыхание, едва сдерживая радостную улыбку от голоса Володи. Как давно он не слышал его вживую! — Его не убили мафиози?! — воскликнул поэт-художник-красавец-кудрявец, подскакивая в постели. — Что? — распахнул глаза Онегин, непонимающе взглянув на Грушку. — Ты не отвечал, вот он и решил, что ты помер, — отмахнулся вежливый парень Грушницкий, щадящий чужие чувства. — иди давай, он очень переживал. Заставишь его ещё так нервничать, и его опасения оправдаются, — с оскалом предупредил Грушка, хлопнув блондина (это платина) по плечу, и оставил его с неудавшимся сюрпризом на пороге. Комната, которую он видел уже столько раз с экрана, казалась совсем незнакомой в темноте.       Володя сузил глаза, сложив руки на груди. Онегин виновато вздохнул, шагнув навстречу судьбе (он надеется) и строгое лицо Ленского смягчилось. Живой. Ей-богу, он нешуточно расстроился. — Сюрприз? — неловко улыбнулся Евгений, чувствуя себя последним идиотом. Секунда, вторая, и после долгого взгляда Володя всё же прыснул смешливо, тут же сползая с кровати и порывисто обнимая замершего гостя. Руки Онегина мгновенно обвились вокруг талии парня, с облегчением прижимая его к себе. — Действительно, блин, сюрприз, — проворчал Ленский куда-то в плечо. — Прости, что заставил волноваться, — искренне извинился блондин (платина), зарываясь носом в мягкие кудри.       Касаний в этот вечер было много. Переплетались пальцы, волосы щекотали кожу, порывисто встречались будто невзначай колени и лодыжки, локти соприкасались, словно в тайном поцелуе, смущённые улыбки не покидали губ, заинтересованные взгляды вновь и вновь притягивались. Печорин угрозу свою не исполнил, и всё же налил Грушке его, как ему кажется, пресный зелёный чай, но раз парню так нравится, то, значит, есть в нём что-то такое? Ведь, если звёзды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? И чай кому-то нравится. Грушницкий делает вид, что в этом нет ничего особенного, да и чай он сам себе мог налить, как-никак у себя же дома. Но почему-то прикусывает губу, сам не зная почему так отчаянно хочет сдержать улыбку, скорее от себя самого, чем от кого-либо. Потому что если он улыбнётся, то признает чувства, копошащиеся в груди, а он пока не готов. Григорий это понимает, не требует чего-то большего, треплет непослушные кудри и молча пьёт свой кофе, время от времени поглядывая на заходящихся в словах голубков — те слушают и рассказывают так, будто всё это время были в одиночестве. Даже немного обидно, они же старались и поддерживали друзей-... А потом он смотрит на Грушку, и всё понимает. По такому не скучать — только если умереть, и то не факт, что выйдет.       Засиделись до глубокой ночи — или до раннего утра, но пора было и честь знать. — А толку сейчас уезжать? Оставайтесь здесь, отдохнёте. — Володя удивительно гостеприимен для не хозяина квартиры. Первое, о чём подумал Грушка — что Печорин будет спать с ним, и ужаснулся. Глянул на мужчину, а тот — ну как назло — ухмыляется так довольно, что не остаётся сомнений: Григорий либо ляжет с ним, либо сделает так, чтоб Грушка сам лёг с ним. Выбор невелик. Тем не менее, Ленский был прав, и отправлять куда-то мужчин в такой час было бы по-скотски, особенно уставшего от перелётов Онегина. Кирсанов снова ночевал у Базарова и Грушницкому хотелось бы в отместку уложить гостей в его комнате — в отместку, потому что друг своё обещание чаще ночевать дома совсем не держит. Но Ленский выглядит так, будто не собирается отпускать Евгения ближайшие четыреста часов, даже на ночь, а значит, спать они будут вместе, а это, в свою очередь, означает, что Печорин-... Грушка молча встаёт и уходит, возвращаясь спустя некоторое время с двумя чистыми полотенцами для гостей, одно из которых сразу передаёт Онегину: — В ванной сменная одежда, ты первый в душ, как самый уставший, но только сегодня, — произносит парень, — если что-то понадобится, дай знать.       Онегин чувствует себя так, будто его благословили. Сразу после того, как не очень завуалировано дали понять, что прибьют, посмей он обидеть Володю, но он с такими условиями согласен, потому что от мысли, что он действительно может сделать больно такому солнечному комочку, ему хочется врезать самому себе. А Грушницкий явно сделает это больнее. — Спасибо, — искренне благодарит блондин, и едва слова благодарности срываются с губ, как его уже тащит за руку Ленский, намереваясь показать где, что, как, зачем и какая у этого история.       Сначала встретились их взгляды — затем прикосновения руками, когда Печорин притягивает кудрявого к себе, усаживая к себе на колени. Грушницкий усмехается, но позволяет ему это, не отвечая на объятия, лишь наблюдая. — Можно тебя поцеловать? — негромко выдыхает мужчина практически в губы парня, но не касается их, лишь спускается короткими поцелуями от скул к подбородку и ниже, когда Грушка чуть запрокидывает голову, прикрывая глаза, подставляясь под ласки. — Ого, теперь ты спрашиваешь разрешения? — ехидничает парень — взгляд из-под полуприкрытых глаз такой колючий, что прошибают иглы. Горячие губы впиваются в кожу под ухом, и вся мнимая холодность даёт трещину, которая становится больше с каждым новым лёгким поцелуем, дразнящим, просящим. — Так ты злишься на это? — спрашивает Григорий, отрываясь от манящей кожи. Грушницкий даже не задумывается, потому что знает, что нет, но припомнить же надо было? Надо было. — Нет, — всё же отвечает честно, — я ведь первый поцеловал тебя, пока ты дразнился и щипался, как школьник.       Печорин смеётся тихо, прячет лицо в шее парня, и всё не может остановить смех. Грушка похлопывает его по спине, пока мужчина вдруг не поднимает весёлый взгляд. — Не было такого! — возражает Печорин. — Соглашусь, если назовёшь меня папочкой, — хмыкает с ухмылкой Грушка. — Маленький засранец, — с чистой улыбкой говорит Григорий, нежно глядя на парня. — Это не похоже на "папочку", — деланно-разочарованно вздохнул кудрявый. — Не дорос ещё до папки-то. — Ладно, побуду файликом, — вернул Грушницкий, сползая с колен вновь рассмеявшегося мужчины, — я курить, если что ищи на балконе, — как наивно было полагать, что ему дадут покурить в одиночестве. Кудрявый лишь молча глянул на Григория, который достал собственную пачку сигарет из кармана. Колючая свежесть ночного воздуха освежала. Прикуривали с одной зажигалки, дотрагиваясь кончиками сигарет — жаль не губ, подумалось обоим. Сначала встретились взгляды — затем сплёлся выдыхаемый табачный дым, вновь и вновь, пока они не дошли практически до фильтра. Кто приблизился первым Грушка не вспомнит и под страхом смерти, потому что всё, что он мог чувствовать — это тепло чужих уст, единое дыхание, жёсткую руку в его кудрях, крепкую хватку на чужой талии, и светлеющее рассветное небо с алыми всполохами зарева. Тлеющие сигареты грели кончики пальцев, грозясь обжечь кожу, а поцелуи обжигали душу. Когда вдруг его коснулся горячий язык, Грушницкий вздрогнул, длинно простонав в крепких руках, не позволивших отстраниться в удивлении, и сам зарывается в светлые волосы пальцами, притягивая ближе, целуя со вкусом и желанием. Вдруг подумалось, что поцелуи лучше сигарет.              Спать с кем-то для Грушки не впервой, в конце концов, Володя не вылазит из его кровати, как человек, который обожает обниматься. Но Володя братишка, маленький, неискушённый поэт, а не... Не Григорий Печорин, который пошленько играет бровями, ухмыляясь. Они умыты, переодеты, даже стали свидетелями того, как Володя пшикает волосы Онегина клубничным уходом за волосами, расчёсывая платиновые кудри — они не хотели этого, но увидели. И если Евгений с Володей выглядели так, будто у них киношная ночёвка младшеклассниц с заплетанием косичек, то Грушницкому с Григорием до этого было далеко. Несмотря на то, что они неплохо так поцеловались на балконе до тех пор, пока окончательно там не замёрзли, делать это в кровати казалось иным уровнем. Грушка был не готов и когда Печорин вдруг потянулся к нему, то неосознанно затаил дыхание, чувствуя как заколотилось сердце, отстукивая где-то в глотке, но мужчина лишь прижался губами ко лбу парня, целуя на ночь, подтянул его одеяло, и пожелал спокойной ночи, уже устроившись спать спиной к кудрявому. Едва Грушницкий осознал, что произошло, как не заметил собственной лёгкой улыбки, словно стесняющейся показаться полностью в такой ранний час. Когда дыхание мужчины выровнялось, Грушка тихо подкатился к нему, цепляясь аккуратно пальцами за край своей растянутой футболки — у него была ещё одна запасная простая футболка в пачке, которую притащил Базаров со своим бзиком на стерильность, но почему-то захотелось, чтоб Печорин надел именно его вещь. Засыпая, парень почувствовал, как Григорий переплёл их пальцы, и улыбнулся сквозь сон.

***

Ленский снова повернулся, укрываясь по-другому. Потом скинул одеяло. Укрылся вновь. Стало жарко, и он высунул ногу, но вовремя вспомнил обо всей шайтаньей шайке бабаек под кроватью, поэтому тут же укрылся почти с головой и неестественно замер. Онегин, готовый умереть за часик сна, с болью разлепил глаза. — Что-то не так? — тихо поинтересовался блондин, искупанный и вычесанный, как младенец (если б им было, что вычёсывать). — Да нет-нет, всё в порядке, спи. Прости, что разбудил, — прошептал в ответ Ленский, виновато выглядывая из-под одеяла. — А если честно? — улыбнулся Евгений, и Володя смущённо отвёл взгляд. — Ну, если честно, то... — невнятно зашептал он, всё ещё прикрываясь одеялом, — нет, знаешь, всё в порядке... Просто немного не спится, это пройдёт!... — Ты ведь больше меня хотел спать, когда ложился. Что произошло? — нахмурился Онегин в попытке заставить свой мозг думать, — Я могу лечь на диван, если тебе не привычно, это не проблема, я всё понимаю... — Да нет же, как раз наоборот, — вздохнул Ленский, — я, ну, очень тактильный, и не могу засыпать без объятий, обычно я всегда засыпал с Рафой, и мы обнимались, это ещё с детских ночёвок пошло. — С кем? — не понял Онегин, аж проснувшись полностью. Сон как рукой сняло. — Ну, с Грушницким, — Володя пальцем показал на стену, за которой находилась комната друга. — Его зовут Рафа? То есть, Рафаэль? — удивлённо спросил Онегин, хлопнув ресницами. — Да, а ты не знал? — хихикнул Ленский, видя живое изумление обычно всё же сдержанного блондина. — Но не стоит звать его по имени, он не всем разрешает, там какие-то семейные заморочки. — О как, — приподнял брови, видимо понабравшись от Печорина, Евгений, — ладненько. Знаешь, я бы мог тебя обнять. Если ты не против, конечно... — Да? — встрепенулся Володя, высовываясь из-под одеяла. — Конечно! Я бы, на самом деле, очень хотел обнять тебя, — чуть смущённо добавляет Онегин и тут же охает от метнувшегося к нему поэта, только и успевая ответить на самые крепкие объятья в его жизни.       За окном полыхал рассвет, пытаясь пробиться сквозь плотные шторы, а в душе ещё жила лёгкость ночи.