Азбука боли

Ж «Жизнь. Жертва. Жжется» Жжение в местах, где врезалась веревка, и не думало утихать, хотя Ген уже минут двадцать, как перестал дергаться в попытках ослабить ее, развязать или исцарапать ногтями. Плотные волокна куда прочнее, чем можно было ожидать. Подумать только, такая отсталая цивилизация и такие хорошие делают веревки! Не иначе, как какой-то умелец из оживленных попался. Может, это даже сам Хьега их научил. Традиционные искусства вообще по его части, как заметно. По крайней мере, связывает он на совесть. Ген фокусник, он в состоянии оценить. В конце концов, когда-то он учился выбираться из веревок для одного сложного номера, и даже посвятил этому немало времени. Но слишком многое зависит от вида узла, которым тебя связывают. Маленький секрет профессии – для подобных номеров выбирают совершенно определенные и количество их ограничено. А еще ты обычно не растянут на полу с минимумом подвижности, так, что это исключает возможность перетереть веревку о мало-мальски подходящий выступ или камень, не изранен и не истекаешь кровью. Боль была повсюду. Боль почти застилала собой весь мир. Будто Ген сам весь состоял из этой боли – сначала сконцентрированной в конкретных очагах, а потом медленно напитывающей каждую клетку его тела. Когда Хьега выпустил из рук веревки и ушел, наконец, Ген не мог даже пошевелиться. Ощущение, что внутрь через задний проход засунули раскаленный прут и так и не вытащили его до конца, просто оставили, перестав разве что им орудовать. Ягодицами он ощущал влажность и подозревал, что это его собственная кровь. Только вот поднять голову и проверить не представлялось никакой возможности. Боль и онемение в руках и ногах потихоньку становились почти таким же чудовищным ощущением, как прут внутри. Все мышцы затекли. Запястья и щиколотки наверняка уже начали опухать. Страшно. Ген знал, чем чреват пережатый кровоток. Тромбы. Некроз конечностей. Смерть. Но ведь Хьега пока не собирался его убивать? А если он в чем-то просчитался? Господи, если так больно и страшно когда Хьега даже не начинал еще его пытать – то что же будет потом? Пальцы онемели от бесплодных попыток справиться с веревкой. Они кровоточили и пара ногтей треснуло до мяса. Ген начал всерьез опасаться, что он может просто свихнуться от боли в мышцах, только от одного этого, неподвижно вытянутый в неудобной позе, если проведет так достаточно времени. Хьеге даже не понадобится его пытать. Он сломается и так. Но Хьега все равно будет, конечно. Это видно было по его глазам. Неужели он всего пару часов назад всерьез думал, что сможет все выдержать? Что у него есть хотя бы малейший шанс? Ген судорожно дернулся и боль прошила все его тело целиком, невыносимая, без надежды на ее прекращение, будто ты раздавленное насекомое с уже превратившимся в месиво брюшком, которое все еще продолжает шевелить лапками. Ген завыл сорванным голосом. И расплакался. Как ребенок, отчаянно, это даже не слезы – глухие рыдания, сотрясающие грудь и все естество. Он не думал, не рефлексировал – этому просто не осталось места. Только боль, ужас, безнадежность. «Помогите…» Никто не поможет. «Я не хочу» Никто не хочет. А придется. «Я не могу так» Конечно, не можешь. «Пожалуйста» Тишина вокруг. Догорает еще один факел. Зачем Хьега их оставил? Ген не сразу заметил, что стало темнее. Но рыдать вечно невозможно. Может быть, у него осталось слишком мало сил на рыдания. А, может быть, он никогда не был плаксой. Даже в раннем детстве. «Ах, малыш, мама не придет. И ты это прекрасно знаешь. Никто никогда не приходит». Ген и рад был бы сейчас сбежать в счастливые воспоминания детства. Но, вот незадача. У него не было таких воспоминаний. Некуда спрятаться, когда психика ищет хоть какую-то теплую и светлую гавань, в которую можно забиться, как в спасительное убежище. Самые счастливые его воспоминания связаны с деревней Ишигами и с царством науки, вот умора. Связаны с Сенку. Каким же нужно быть лузером, чтобы во всей твоей жизни не нашлось более яркого и чистого воспоминания. «Вот за это ты будешь умирать, да?» Почему люди так устроены? Почему нам так нужно то, за что мы готовы умирать? Почему вообще кто-то создан, чтобы за что-то умирать? Вот так, без прикрас – умирать…страшно. Умирать страшно. Ген вздыхает – рвано, слабо. Смотрит на последний факел. Огонь его гипнотизирует. Он позволяет опуститься туда – ниже, глубже. В себя. Если не выходит найти силы в светлых воспоминаниях – может быть, они будут в черноте. Это легко. Позволить себе опуститься еще на уровень этих черных вод. А потом - еще. Деревня Ишигами. Флажок научного царства на фоне синего-синего неба. Улыбка Сенку. Как сложно сейчас вспомнить его лицо. Эти воспоминания – как украденные. Чужие. Красивые и нереальные, как сон. Как мечта о недостижимом. Например, жить себе счастливо и по кирпичику строить новый мир. Вместе с кем-то смешным, умным и славным. Ему казалось, что настоящая жизнь началась только после того, как с него спало окаменение. Что вся мерзость и дрянь его прошлой жизни осталась позади. Что теперь все будет иначе. С ним? И иначе? Вот мы и вернулись. Туда, где нам самое место. Будто никуда и не уходили. Будто не было ничего другого. «Почему ты вообще думал, что у тебя что-то может быть иначе? Что ты стоишь чего-то иного? Вот мы и дома. Недалеко же ты убежал». Может быть, он и сможет защитить такого, как Сенку. Сенку-то точно здесь не место. Зато мы просто вернулись к тому, что знали всегда. Наше место – здесь. Наше предназначение – быть зверски уничтоженными. «Ты знал это всегда. Так ли тебе страшно, Ген?» Последний факел чадит и Ген ловит зрачками его последние отблески. «Ты маленькое чудовище» Может и так. Но только у чудовища есть шанс обмануть Хьегу. Только чудовище сможет спасти Сенку и все то, что он когда-нибудь сможет принести в мир. Как маленький Иисус Христос от науки. «Ты в своей стезе. Используй это» Некоторые люди годятся только для того, чтобы издохнуть, защищая кого-то настоящего. А Хьега…что же. Может, в каком-то смысле, только чудовища могут понять друг друга. И правда, не стоит в это впутывать кого-то, похожего на Сенку. Если Хьега так хочет сыграть в эту игру – он сыграет. Эта жадность в его глазах – на самом деле тоже брешь. Это уязвимость. «Подумать только – если бы ты просто пытал, хладнокровно и равнодушно – ты был бы в полной безопасности, на надежном и прочном островке суши. Зачем же ты такой нездоровый, Хьега? Зачем позволил мне сегодня заметить?» Некому увидеть это, но в этот момент глаза Гена неуловимо меняются. Как будто повернулась другой стороной монетка – наполовину белая, наполовину черная. Как его волосы. «Ты еще не знаешь, как я могу позволить тебе погружаться вслед за мной в эту черноту. У тебя еще такого не было, Хьега. Ты даже не представляешь, как хорошо я могу заманивать иллюзией, мороком в эти топи». Последний факел гаснет, но еще долго его призрачная зеленоватая тень остается отпечатанной на сетчатке.