А ведьмака мы звать не будем!

      По спине сбегал ручеёк пота, когда добрались до места и староста первым грузно опустился на траву за огромным валуном.       — Тута передохнём, — вытер блестевший лоб. — А ты, Жван, поднимись, глянь: видать в логове тварюку или улетела? Худой и юркий Жван ступал по лесу так, что казалось трава у селянина под ногами не шуршит, это Меш помнил, они в прошлом году на охоту вместе ходили. Да и стрелял из лука без промаха, ну почти. Вот и сейчас — кивнул и исчез. Остальные то сопели, усаживаясь, к флягам потянулись, но тоже помалкивали, знали — тут, поблизости, устроила выворотка себе логово. Через несколько томительных минут, тишину которых только стук дятла вдали нарушал, Жван вернулся и головой покачал отрицательно. Не видать, мол, и не слыхать.       — Добро, — староста поднялся, а за ним следом и остальные потянулись, споро подоставали всё, что для ловушки готовили, чуть ли не на носках спустились в расщелину.       — Коза твоя где? — деловито спросил корчмарь и Меш насупился. Расставаться с Маргариткой не хотелось, но слово надо держать.       — Вон, за кустами пасётся, приведу сейчас. Привязал он животину свою в ловушке, как и собирался, едва-едва, видимость только сделал. Но всё равно спиной взгляд чуял, когда уходил, вроде как осуждающий. Не по себе сделалось. Ждали долго. Ждать было тяжело. И не то, чтоб есть хотелось или в сон клонило — и то, и другое как рукой сняло. Солнце, вроде как, и не двигалось. Мошкара донимала. Руки-ноги затекали от неудобного сидения.       — Вот же, скотина треклятая! — Тихо ругался корчмарь, прихлёбывая из фляги уж который раз. Судя по резкому духу — хмельное, сидевший рядом кузнец недовольно морщился.       — Как овец через мост перегнать хочешь тихо, так она тут как тут. А сейчас — нету! Может вообще отсюда убралась, а? И не вернётся.       — Помёт свежий у расщелины, — впервые за день нарушил молчание Жван. — Вернётся.       — А вот бы не вернулась! — Корчмарь воинственно качнул флягой. — Сгинула сама собой!       — Тихо! — Перебил его Жван, но тот пытался возмущаться. Пришлось вмешаться кузнецу, пнуть приятеля по ноге.       — Молчи. Все затаились. Тонко звенела мошкара. А вот пичуги, что звонко перекликались недавно — смолкли.       — Что за… — попытался подняться корчмарь и тут из-за валуна выскочила разинутая зубастая пасть. Все не сговариваясь, но дружно, бросились врассыпную, это их и спасло. Корчмаря уберегло, что поднимаясь завалился набок.       — Мать чесна, мать чесна, мать… — причитал староста, отползая в кусты. Солидное пузо не мешало ему весьма шустро передвигаться. Меш один остался на месте — ему бежать было некуда. За спиной валун, перед ним мечется тварь. Пока выворотка гналась за остальными, он медленно вытащил из ножен меч. Знал, что шанс у него если и выпадет, то только на один удар. Пан или пропал. Бок чудовища скрылся в зарослях кустарника, откуда доносился грохот осыпающихся камней, треск ломающихся ветвей, а затем приглушённый вопль боли, который стремительно перешёл в булькающий хрип и затих. Вытерев рукавом пот со лба, Меш и не подумал о том, чтобы спасаться бегством. И не потому, что вдруг возомнил себя героем, помнил прекрасно, что даже воякой он по сути не был. Понимал — побежит, привлечёт к себе внимание и погибнет зазря, а так может на что и сгодится. Правда, когда отлепил себя от валуна, колени заметно подгибались, да и рука подрагивала. Но плечи распрямил и перехватил рукоять покрепче. Не время метаться, поздно. Сделал шаг, второй, осторожно ветви раздвинул и сразу покрепче челюсти сжал. Выворотка жрала одного из соседей, придавив грудину человека когтистой лапой. Выдирала зубами куски плоти, задирала голову вверх, чтобы проглотить. Кожистые крылья тревожно подрагивали, а хвост беспокойно перемещался из стороны в сторону, готовясь в любой момент поразить ядовитым жалом. Осознав, что затаил дыхание, Меш медленно выдохнул и плавно ступил в сторону, молясь всем богам, чтоб ветер не донёс до твари его запах — потел сейчас нещадно. Примеряясь, как бы выскочить половчее да куда бы исхитриться мечом ткнуть, он вдруг заприметил среди листвы побелевшие лица кузнеца и старосты. Остальные, видать, разбежались кто куда, но эти решительно смотрели на зверюку, явно примеряясь для нападения. Встретившись глазами со старостой, Меш головой туда-сюда покачал. Не спешите, мол, мужики. Подобрался ближе, дивясь, как природа ладно чудовище устроила. Чешуя матовая так плотно по коже уложена, что нигде ни щели не видать. Зато мышцы под ней буграми да волнами так и перекатываются, играют. Крылья с виду тоже прочные, про хвост и речи нет — с жалом на конце, из которого ядом брызнуть может. И куда бить? Пока примерялся, пока разглядывал, на месте топтался, проглядел ветку под ногами, а она возьми да хрустни. И негромко вроде, но отчётливо. Громом тот хруст в ушах раздался, сердце вниз куда-то предательски ухнуло — страшно! Выворотка тоже почуяла, с рыком утробным морду окровавленную повернула, словно принюхиваясь. Не стал Меш ждать, пока чудище на него кинется — сам вперёд прыгнул, чего кричал, меч зверю в глаз вгоняя, сам не понял. А дальше полетело всё перед глазами, как картинки в вертушке потешной с ярмарки. Вот развевает пасть выворотка да на Меша бросается. А староста с кузнецом на подмогу спешат и улетают в заросли, сбитые мощным ударом хвоста чудовища. Вот падает Меш на землю, в голове звенит от боли в затылке, а бег времени наоборот замедляется, застывает мир, как муха в варенье трепыхается. И видит Мечислав, со стороны как бы, своё тело и здоровенные клыки, что вот-вот на животе его сомкнутся. А ещё видит, как идёт он по тропке неприметной, что между кустами бузины петляет, а вдали угол знакомой многоэтажки виднеется и киоск «Сигареты», что лет семь как заколоченный стоит. А дальше газон с пожухлой травой и вход в пятый подъезд с щербатыми ступенями, где жили родители Анатолия Петровича и куда сам он после развода вернулся. И вроде манит тропка то, а ноги не идут, как так? Понял Меш, что смерть его пришла, но просто так помирать не хотелось. Собрал последние силы, ударил по рукояти меча кулаком, она из глазницы у зверюки до сих пор торчала. Попал али нет неведомо, выворотка и без того ревела оглушающе, теперь и того громче вопль издала, аж уши заложило. И потемнело как-то в глазах или туча небо закрыла, не понял Меш, не успел. Показалось ему только в кромешной тьме, что блеет Маргаритка рядом, вроде как домой зовёт. Чего, мол, разлёгся на сырой земле?       — Живой? — встревоженно спрашивал староста, пока Жван прикладывал ухо к груди служивого.       — Да отойди ты, — толкнул его кузнец. — Ты ж пыхтишь так, что ничего акромя тебя и не слыхать.       — Живой, — постановил Жван, поднимаясь и вытирая о траву окровавленные руки. Голову выворотки от туловища они рубали по очереди, не решаясь бросить в ущелье столь ценный трофей. Так в село и вернулись — двое носилки, наспех сооружённые, с раненым Мешем тащили, двое следом голову чудовища верёвками волокли. Замыкал процессию староста, изрядно хромая, и на верёвке ведя жизнерадостную козу.       — Вот ведь, — дивились селяне на белоснежную Маргаритку глядя. — И ничего ей не сталось, как с гуся вода.

***

Осень накрыла Темноводье косыми ледяными дождями, как водится, внезапно. Селяне собирались в корчме, заказывали вместо пива чего покрепче и снова вспоминали главное событие этого года — победу над чудовищем. Голова-то выворотки на стене, посреди большого зала приколочена была. Меш туда заглядывал редко — работы хватало, да и Анаэль брови хмурила, если он угощением тамошним злоупотреблял. Наливал-то ему корчмарь задаром, сколько хочешь — ещё бы! Благодаря Мечиславу в корчме теперь каждый день народ толпится, издалека едут, чтоб на голову чудовища поглазеть да историю послушать. Амулеты заговорённые купить, опять же, такие точно, как тот, что героя от чудища уберёг. Их теперь Тхавиин по десятку в неделю мастерил, чтоб цену шибко не сбивать. Староста слово сдержал — всем селом героям помогли. Мешу крышу перестелили на доме. Для корчмаря, да и для всего Темноводья гуртом дорогу в порядок привели и мост подлатали. Кузнецу горн новый справили и мужикам, кто на охоту ходил, монет отсыпали. Но иногда Меш в корчму выбирался, вот в дождь, к примеру, который зарядил с утра и края ему не видно было.       — Здрав будь, Мешко, — радостно встречал корчмарь с полной кружкой подогретого вина. — Как жена, дети, как сам? Обозы охранять пойдёшь этой зимой?       — И тебе не хворать, — устраивался Меш в дальнем углу, чтоб приезжие не приставали, если заглянут. — Дети здоровы. Жена козу чешет, шерсть прясть решила. А с обозами пока обожду, там видно будет. Прижимал ладонь под столом, незаметно, к саднившему до сих пор боку. Какие уж тут обозы, до корчмы дошёл — запыхался. Но заживало всё постепенно, заживало.