Сердце бога

      ***       Предрассветные сумерки накрывают прекрасный цветущий сад. Изумрудная трава покрыта каплями росы, сияющими жемчугами в первых лучах. Где-то вдалеке стихает ночная трель соловья, унося с собой сумрак ночи, что ещё недавно устилал синим покрывалом золотой Асгард.       Тонкая кисть скользит по мягкому меху снежного барса, зарываясь в шерстинки ухоженными пальцами. Дева нежится в тепле шкуры, ласкающем нагое тело. Она перекатывается на живот, обнимая мягкий валик подушки руками. Шкура сминается и оголяет спину, позволяя дуновению утреннего ветра пройтись по выступающим позвонкам. Далия передёргивает округлыми плечами и размыкает сонные очи. Где она? И почему обнажена?       Она переворачивается на спину и приподнимает край редчайшего меха, убеждаясь в отсутствии одежд, и в ужасе закутывается плотнее. Дева обводит глазами комнату и выдыхает, узнавая в столбиках кровати свою спальню. Значит, Локи перенёс её в собственную опочивальню? Но кто же раздел и уложил в постель?       Далия морщит лоб, пытаясь прийти в себя и вспомнить, как оказалась в своей комнате. Ладони поглаживают пятнистый рисунок, не переставая поражаться мягкости меха. Не найдя в своей памяти и крохи воспоминаний о прошедшей ночи, она откидывается на подушки и прикрывает веки.       — Как спалось, душа моя? — раздаётся спокойный мужской голос со стороны очага, и Далия подскакивает, не замечая, как плотное полотно соскальзывает с бархатной кожи, оголяя упругую грудь.       — Что… Что вы тут делаете? — она судорожно хватает губами воздух, пытаясь подтянуть белоснежные отрезы ткани, что устилают ложе.       — Охраняю твой сон, мышка, — Локи с грацией пантеры поднимается с отделанного шкурой ягнёнка кресла и направляется к кровати. — Разве я могу оставить тебя в одиночестве, милая? — он опускается на край ложа, изучая янтарными глазами соблазнительные полушария.       — Вам нельзя быть здесь… — сдвигаясь к изголовью, отчего-то шепчет Далия. Мужчина одаривает её беззаботной улыбкой и откидывается на подушки, вытягивая ноги. Его ладонь проходится по каштановым локонам, накручивая одну из прядей на указательный палец.       — Далия, радость моя, тебе не кажется, что любимого мужчину стоит звать по имени? — бог тянется к оголённому плечу, оставляя на коже едва ощутимый поцелуй. — Ну же, солнышко, подари мне улыбку и произнеси столь заветное «Локи», — следующая ласка приходится в основание шеи. — Неужели для тебя это так сложно? — мурлычет он.       — Но я совсем не знаю вас. И о какой любви вы толкуете?! — прижимая колени к груди, словно прячась от пронзительного взгляда горящих огнём глаз, молвит она.        — Так давай сыграем в игру, — лукавая улыбка касается чётко очерченных губ, и мужчина делает вид, что не слышит последнего вопроса. — Каждый раз, как ты будешь противиться называть меня по имени, я буду касаться твоей прекрасной кожи, — практически задевая ртом ее ушко, полушепчет Локи. — Ну, как тебе условие, мышка? — коварная ухмылка озаряет лик бога.       — Вы не имеете права ставить мне условия, — взвивается дева, резко подскакивая на ложе. От этого движения полотно ткани опадает к ногам, открывая богу всю чувственную красоту юного тела.       Мужчина лишь усмехается и смыкает длинные пальцы на её тонкой лодыжке, тянет на себя, и дева падает на спину, валится на перину.       — Я предупреждал тебя, Далия! — нависая над ней, властно произносит Локи. — Знаешь, что бывает с непослушными девочками? — скользя слегка шершавыми пальцами по внутренней стороне бедра, угрожающе рычит он, заставляя деву сжаться. — Ну что ж ты молчишь, радость моя? — мужчина меняет положение ладони, проходясь по выпирающей косточке таза.       — Отпустите меня… — еле слышно выдыхает Далия. Всё тело прошибает неестественная дрожь, сворачиваясь клубком где-то в районе живота. Мышцы непривычно скручивает, и она выгибает спину, поддаваясь чуть вперёд.       — Скажи моё имя, — ласково шепчет Бог, скользя ладонью выше. — Ну же, милая, не заставляй меня делать то, к чему ты ещё не готова, — пальцы, щекоча, пересчитывают девичьи рёбра. Они касаются бархатного полушария груди, и Далия забывает, как дышать. Эта странная пытка будит в теле необычные ощущения, постепенно растапливая сковывающий душу льдом ужас.       — Пожалуйста, отпусти меня… Локи, — со стоном выдыхает она, когда мужская ладонь накрывает нежную округлость, сжимая пальцами тугой розовый сосок.       — Повтори! — приказывает бог, заглядывая в изумруды глаз, и сильнее стискивая аккуратную грудь. Он припадает к ней губами, ведя влажным языком по фарфоровой коже. — Ну же, душа моя, — Локи отрывается от призывно вздымающейся грудной клетки и нависает над лицом девы. Горячее дыхание бога опаляет щеки, когда он касается виска кончиком длинного носа.       Мужчина дразнит Далию, находя удовольствие в столь извращённой сладостной пытке. Наслаждается смущением и нарастающей в девственном теле страстью. Дева лишь судорожно вдыхает, задерживая кислород в легких, отчего диафрагма приподнимается, соприкасаясь с обжигающей даже сквозь шёлк рубашки плотью. Эта близость пугает, а кожа покрывается красными пятнами стыда. Далия сжимает ноги, отчего лишь плотнее льнёт к мужчине, вырывая из него приглушённый стон.       — Шшш, мышка! Ещё одно такое движение, и я не смогу сдержать слово, — его пальцы проходятся по точённым скулам, опускаясь к приоткрытым губам. — Ну же, Далия, просто скажи, и мы покончим с этим.       — Отпусти меня, Локи, пожалуйста, — нервно всхлипывает она, и бог довольно улыбается, оставляя на губах невесомый поцелуй.       Он отстраняется и перекатывается на спину. Делает глубокий вдох, прикрывая горящие огнём глаза, и, шумно выдыхая, садится в постели. Босые ступни опускаются на мягкий ворс овчины.       Локи встаёт и направляется к внушительному стоящему у окна сундуку. Откидывает резную крышку, зарываясь длинными пальцами в ровные стопки тканей, и выуживает на свет нательное бельё из тончайшего кремового шёлка. Его неглубокая треугольная горловина отделана ажурным небесно-голубым кружевом. Бог перекидывает исподнее через плечо и отходит к спрятанному за панелями стены шкафу. Мужчина перебирает ряды нарядов, скользя ладонями по дорогим тканям: тафта, парча, бархат, шёлк и даже шахтуш*. Выбор падает на нежно-розовое полупрозрачное одеяние с газовыми юбками и длинными клиньями рукавов.       Локи возвращается к кровати, аккуратно укладывает находки на смятые простыни и, не дожидаясь её просьбы, отворачивается, давая Далии возможность одеться. Его чуткий слух ловит шуршание сорочки, которая обволакивает манящие изгибы. Бог оборачивается, когда дева пропускает длани в рукава. Его взор цепляется за кусочек обнажённой спины: маленькие ладошки красавицы тянутся к длинному ряду жемчужных пуговиц.       Локи огибает столбики кровати, поддерживающие невесомую ткань балдахина, и встаёт позади Далии. Тёплые руки обнимают девичьи плечи, и из её уст вырывается судорожный вздох. Мышцы вновь сжимаются, но отнюдь не от страха. Хрупкое девичье сердце заходится маленькой птицей в позолоченной клетке, громко стуча о рёбра.       — Ну же, душа моя, я просто помогу, — нежные ладони касаются оголённой кожи и спускаются к непослушным петлям. Длинные пальцы ловко справляются с каждой из них, словно бог ежедневно помогает всем богиням Асгарда облачаться в утренние туалеты. — Совсем не страшно, не правда ли, радость моя, — шепчет Локи, опаляя дыханием шею. Кончик носа упирается в выступающую за ушком косточку. — Мне пора, мышка.       Бог сжимает хрупкие пальцы девы, побуждая Далию повернуться. Ладонь мягко трогает острый подбородок, очерчивая линию челюсти.       — До скорой встречи, душа моя, — склоняясь к розовым лепесткам губ, тихо произносит Локи, и дева тянется к нему, размыкая уста. Но мужчина исчезает, растворяясь в воздухе янтарными искрами.       ***       Горький запах полыни заползает в ноздри, вынуждая бога разлепить тяжелые веки. Он затылком чувствует мягкую овечью шерсть, что устилает земляной пол скромного жилища норн. Голова нещадно раскалывается, а в горле першит. Локи приподнимается на локтях и садится. Разум его ещё затуманен действием вводящего в транс зелья. Пелена медленно отступает, постепенно возвращая ясность мысли. Бог удивлённо отмечает, что рёбра больше не болят, и вздыхает полной грудью, вбирая в себя аромат разнотравья. Он болезненно сглатывает вязкую слюну, прежде чем пред ним появляется глиняная чаша. Верданди прислоняет её к сухим истресканным в кровь губам, и мужчина делает глоток. Кадык бога дёргается, и холодная, почти ледяная родниковая вода стекает по его подбородку, опадая прохладными каплями на мощную грудь.       — Ну что, голубчик, очнулся? — скрипит Урд, покачиваясь в резном деревянном кресле. Её морщинистые руки играют с потёртым видавшим виды веретеном, на который намотана иссиня-чёрная пряжа.       — Благодарствую за помощь, — вставая и склоняя голову, говорит бог. Старуха лишь хитро щурится и указывает взглядом на дверь, — мол, пора и честь знать.       Не прощаясь, бог покидает скромную обитель, останавливаясь у священных вод. Путь его лежит вдоль ручья к кромке редеющего леса, куда давеча умчался вепрь.       На небе давно уже горят звёзды, и тонкий серп луны венчает ночное полотно. Лёгкие наполняются пряным ароматом полевых цветов, и мужчина останавливается, наслаждаясь благостной тишиной. За кромкой леса, заливается любовной песнью соловей, и бог, насвистывая птичью мелодию, продолжает идти.       Он ступает на усеянную цветами поляну, когда позади раздаются шаги. Локи оборачивается, встречаясь взглядом с васильковым взглядом Скульд. Он вопросительно приподнимает бровь, и та бросается к нему, впиваясь короткими ногтями в запястье. Её взор горит синим светом, совсем как нити судьбы, которых касалась старушка Урд.

В её очах играет тьма: исход один — умрёт она!

И не откроет очи боле: твоя любовь застынет в крови,

Сплетая в узел судеб нить, навек хочу соединить!

Чтоб не прошло ни дня ни ночи, чтоб не сомкнул ты боле очи.

Из века в век, из пепла в кровь, брёл по земле, ища любовь,

И, находя, сплетая нить, не мог судьбу ты обхитрить…

      Утробно, словно доносясь из-под вод смрадного Хельхейма, распевно звучит младшая из норн, мёртвой хваткой сжимая длань бога. На последнем слоге её глаза гаснут, теряя потусторонний свет в сумраке ночи, и юное тело оседает к его ногам…       ***       Солнечный диск поднимается над небольшой мидгардской деревушкой, освещая лучами соломенные крыши. В маленькой хижине на отшибе у самого леса догорает очаг. Медовые языки пламени в последний раз лижут угли и затухают, оставляя тлеть почерневшую деревяшку. Свет пробивается сквозь бойницы и падает на загорелое лицо молодой женщины, что свернулась калачиком в обшитом шерстяными нитями дубовом кресле. Он ласково касается чёрных, словно призрачные крылья Кутха, волос.       Когда-то давно, будучи ещё десятилетней девочкой, хозяйка дома была подарена в знак уважения одному немалоизвестному ярлу. Тот в свою очередь, не прельстившись на измождённое голодом тельце маленькой рабыни, отдал её своим воинам в награду за службу и победу в последнем походе.       Она до сих пор помнит, как грубые руки одного из них мяли её худенькие ноги, оставляя на коже багровые, горящие болью пятна; как глаза наполнялись слезами, а губы еле слышно шептали слова молитв, прося помощи у богов. Время шло, но всеотец, к которому так горячо взывало дитя, так и не явился. И тогда она стала молить о смерти, истошно вопя и срывая голос. И вот, когда надежда почти покинула детский разум, перед девочкой засверкали янтарные искры, собираясь в фигуру высокого огневолосого мужчины. Сам бог обмана явился на зов, сжимая тонкие пальцы на горле горе-воина, что посмел тронуть невинное дитя. Гнев горел в очах божества, и дерево старых, полусгнивших полов тлело под подошвой кожаных сапог. Локи сжимал шею смертного так сильно, что глазные яблоки воина налились кровью, закатываясь в предсмертной агонии.       Божество разжало ладонь, и тело кулем упало на пол, поднимая в воздух облако пыли. Не отрывая от напуганного ребёнка взгляд, оно перешагнуло через тушу и коснулось кончиками пальцев испачканного детского лица.       — Не бойся! — улыбаясь, произнёс мужчина, протягивая ей свободную руку. — Как зовут тебя, дитя? — его голос был мягким и обволакивающим, словно мурлыканье лежащего у огня кота, будто это не Локи только что лишил жизни смертного.       — Венделла, — еле слышно выдохнула малышка и вложила маленькую дрожащую ладошку в божественную длань.        В ту ночь девочка по имени Венделла стала жрицей бога коварства: той, что возносит ему молитвы и приносит священные жертвы, окропляя сокрытое в лесной чаще капище человеческой кровью. Она давно перестала быть ребёнком, ещё в шестнадцатый день рождения разделив ложе с любимым богом.       Металл дверной ручки заскрежетал, пропуская в единственную комнату светлые блики. Подошва кожаных сапог опустилась на половицу, и та скрипнула. Женщина дёрнулась и открыла сонные очи, а в дальнем углу, где под синим пологом спрятано ложе, лениво потянулся кот, посмотрев на вошедшего и поздоровавшись громким «мяу».       — Приветствую тебя, мой господин! — вскакивая с кресла и склоняясь в глубоком поклоне, проговаривает она.       — Сколько раз я просил звать меня земным именем?! И разогнись ты наконец! — бог раздражённо взмахнул кистью. Венделла незамедлительно выполняет приказ.       — Давно вы не баловали меня своим вниманием, Лодур, — незамедлительно исправляется Вендела.       — Надеюсь, тебя никто не обижает? — Локи опускается в освободившееся кресло и вытягивает длинные ноги.       — Разве ж они рискнут сунуться к жрице бога коварства? — усмехается женщина. — Хоть вы и не частый гость здесь, люди ещё помнят, чего им стоило ваше прошлое недовольство.       — Да, — протяжно говорит мужчина. — Дом старейшины красиво горел, как и он сам. Не правда ли? — задорная улыбка расползлась по его лицу, делая бога совсем юным.       — Красиво, — отходя к дальнему из шкафов, отвечает она. Золотые лучи падают на скромное одеяние жрицы из простой, но добротной шерсти. Юбка, доходящая до пят, колышется от соблазнительного покачивания бёдер при ходьбе. Жрица достаёт с нижней полки кувшин сладкого вина, припасённого на случай визита своего господина, и наливает его в высокий резной кубок, купленный ею на одной из последних ярмарок. Возвращается к креслу и вкладывает бокал в божественную длань.       — Ты до сих пор хранишь ванахеймское вино? Похвально, — вдыхая сладко-кислый аромат винограда и ежевики, Локи делает глоток прохладной тягучей жидкости. Она растекается на языке, опускаясь обжигающим теплом в гортань. Мужчина довольно улыбается и расслабленно откидывает голову, рассыпая по деревянной спинке огненные локоны.       Жрица опускается на колени и избавляет его ноющие ноги от давящей кожи сапог, опуская босые ступни на прохладный пол. Локи протягивает ей ладонь. Она принимает её и привычным движением присаживается на его колени.       Правой ладонью Локи откидывает тяжёлые тёмные волосы, открывая красивую линию шеи. Он прислоняется к ней губами, буквально обжигая оливковую кожу. Что ж, это цена, которую Венделла готова платить за каждый миг единения с коварным божеством.       Руки скользят ниже, смещаясь к налитым грудям, мнут полушария сквозь грубую ткань, и жрица откидывает голову на мужское плечо. Проворные пальцы тянут за кожаный шнурок, стягивающий вырез. Ткань расходится, открывая доступ жадным прикосновениям. Бог прикрывает веки, представляя под своими пальцами бархатистую светлую кожу девы, покрытую каплями воды. Это видение наполняет его вены вязким желанием, которое быстрым потоком устремляется вниз. Он захватывает разошедшиеся края, и одним движением разрывает одеяние, оголяя женщину до пояса. Ладони проходятся по выпуклому животу вверх к вздымающимся холмам. Кончики пальцев обводят тёмно-коричневую ареолу и смыкаются на затвердевшем соске. В хижине раздаётся первый женский стон, тонущий в твёрдых мужских губах. Ему мерещится фантомный аромат сладких персиков, и он страстно впивается в чужие уста, обжигая и принося лёгкую боль, похожую на соприкосновение с кустом крапивы.       Его ладони опускаются ниже и обхватывают женские бёдра, спрятанные под грубой тканью. Он прижимает их к вздыбившемуся паху, и жрица непроизвольно трётся о выпирающий бугор, словно кошка, истосковавшаяся по ласкам. Жадные пальцы сминают шерсть юбки, оголяя чуть полноватые ноги, впиваются в нежную кожу, оставляя после себя красные следы. Венделла приподнимается, и Локи срывает остатки одежды, откидывая их на грязный пол.       Ловкие женские руки помогают ему расправиться с замысловатой шнуровкой кожаных брюк, и сжимают налитый кровью член. Комнату наполняет шумное дыхание, когда он толкается во влажные складки, вырывая из уст жрицы сладостный стон. Она упирается ладонью в стянутую дамасским шёлком грудь и отклоняется назад, позволяя войти ему до основания. Он врезается в податливое тело медленными грубыми толчками, погружаясь глубже. Ускоряется и сжимает объёмные ягодицы, задавая необходимый темп.       Кожа жрицы горит, и в местах касания его пальцев появляются волдыри, которые будут кровоточить ещё не один день, но это небольшая плата за страсть и вожделение бога. Большие ладони подхватывают её под ягодицы и мужчина встаёт, придерживая Венделлу и оставаясь внутри. Он делает несколько размашистых шагов и опускает ношу спиной на прогретую утренними лучами солнца столешницу. Пальцы проходятся по гладким ногам, приподнимая и размещая их ступнями на широких плечах. Он толкается в ней, заходясь хаотичным ритмом, и смеживает веки. Там, за золотистыми бликами, он видит распростертое тело Далии.       Локи шумно выдыхает, прикусывая нижнюю губу, когда чувствует приближение волны оргазма. Он резко выходит из тела жрицы и с глухим стоном изливает семя на деревянный пол.       Ярко-жёлтые солнечные лучи пробиваются сквозь узкие окна, освещая мужскую фигуру, складывающую яблоневые поленья в очаг. Изящная длань касается древка, и на него соскальзывает янтарный огонёк. Он лижет шершавую поверхность, разрастаясь в оранжевое пламя, и медленно согревает остывшую комнату.       Локи поднимается, отряхивая брюки. Окидывает взглядом комнату, задерживаясь на дальнем углу, где под синей тканью балдахина тихо постанывает Венделла. Бог запускает ладонь в поясную сумку и внимает один из стеклянных пузырьков с мутно-молочной жидкостью. Он перекатывает его в пальцах, медленно подходя к квадратному дубовому столу. Стекло с глухим стуком ставится на столешницу, высекая золотые искры с ладони божества. Они бликуют медовыми огоньками в воздухе, опаляя дерево пола. *Шахтуш — «царь тонкой шерсти». Это тонкая шерсть, сделанная из волос тибетской антилопы. Это также метоним типа кашмирской шали, традиционно изготовленной из шерсти шахтуш. Платок Shahtoosh теперь запрещен, а владение и продажа незаконны в большинстве стран, так как Chiru является вымирающим видом согласно CITES. Однако ткачество шалей Shahtoosh тайно продолжается в Кашмире из-за высокого спроса со стороны западных покупателей. Ориентировочная рыночная стоимость одной шали Shahtoosh на западном рынке составляет около 5 000–20 000 долларов. Shahtoosh — лучшая в мире шерсть с наименьшим содержанием микрон.