who am i

Она очнулась в полной темноте, на холодном полу. Какое-то время Софи просто лежала, прислушиваясь. Ни шагов, ни движения воздуха, ни малейшего признака, что рядом есть хоть кто-то живой. Было слишком тихо. Противоестественно тихо. Она села — осторожно, медленно. Ни боли, ни головокружения, ничего. В памяти всплыло чужеродное: тёмный сырой корабль, пожар, отзвуки взрывов. Выстрелы. Софи машинально ощупала грудь. Ничего — ни раны, ни повязки. Кажется, её ранили. Или показалось? Она зачем-то задержала ладонь там, где билось сердце. Тишина. Паника пришла — но странная, приглушённая, будто и её отфильтровали. Ну конечно. Как она сразу не поняла. Там, на корабле, она погибла. Софи Престон больше нет. — Тише, Соф, — прошептала она в темноту. — Вдох-выдох. Вот так. Дышать получалось. Это она отметила отдельно, с холодным любопытством химика. Мёртвые не дышат. Значит, всё не так просто. Впереди забрезжил свет — мягкий, будто в соседней комнате работал старый телевизор. Софи поднялась и пошла на него. За дверью была ещё одна тёмная комната, и посреди неё — диван и большой экран, по которому беззвучно скользили картинки. Маленькая светловолосая девочка бежит к воде; голубое платье и тугие кудряшки треплет ветер. Софи узнала себя. Дейтон, дом у озера, то короткое время, когда всё ещё было хорошо. Изображение дрогнуло и сменилось другим, темнее. Потом ещё. И ещё. Она не стала садиться и смотреть. Уже видела. Всё это она уже прожила. — Нет, — сказала Софи вслух и отвернулась от экрана. Белый свет ударил в глаза так резко, что она застонала. Она лежала на кровати, и лампы горели отовсюду сразу. Руки и ноги были чем-то мягко зафиксированы. Софи попыталась пошевелиться — тело отозвалось ватной, разлитой слабостью без ясного источника. — Эй, — прохрипела она пересохшим горлом. — Кто-нибудь. Краем глаза она уловила движение. Всё плыло, но фигуру она узнала: Хлоя. — Хлоя. Помоги. Андроид пару секунд равнодушно смотрела на неё — и молча вышла. — Чёрт, — простонала Софи, и усталость снова утянула её в сон. В этот раз тёмных комнат не было. Проснулась она отдохнувшей. — Доброе утро, Софи. В кресле у кровати сидел Элайджа Камски. У себя дома он был не таким, как на людях: вместо костюма-тройки — простая тёмная футболка, волосы влажные, как после бассейна. — Доброе, — выдавила она. Мир оказался невыносимо резким. Ярким. Раньше между ней и всем остальным стояло мутное стекло; теперь стекло протёрли до звона. Она поморщилась. Камски уловил это и коротким жестом пригасил свет. — Лучше? — Да… мы у тебя дома? Он кивнул. Улыбнулся — ей показалось, растерянно. Помог поднять изголовье, поправил подушки. К её тонким бледным рукам тянулись провода и трубки. — Сидеть тебе пока рано. — Это так серьёзно? Моё ранение. Он замер на секунду. Потёр лоб. И этот его нарочито ровный, беззаботный тон настораживал. Элайджа не бывал беззаботным. Он был напряжён — и очень старался этого не показать. Предчувствие подступало — липкое, гадкое. Обычно в такие минуты Софи потряхивало, колотилось сердце, выступал пот. Обычно. Но не сейчас. И вот тогда её осенило. — Где кардиомонитор? — Что, прости? — Кардиомонитор. Пульс. В реанимации всегда… — она осеклась и снова прижала ладонь к груди. Тишина. Камски молчал, вцепившись в подлокотники. — Что со мной? — голос сорвался. — Элайджа, что со мной?! — Ты умерла, — тихо сказал он. — Твоё сердце остановилось в машине по дороге сюда. Когда тебя привезли, ты уже была мертва. Воздух шумно вышел из лёгких. Из горла вырвался жалкий стон. — Нет. Нет-нет-нет. Это бред. — Мне жаль. Но это так. Она подтянула колени, уронила на них голову, впилась пальцами в волосы. Ждала боли. Боли не было. — Тогда что я теперь? — прошептала она в простыню. — Если я умерла — кто я? — Ты — это ты, — сказал Камски. — Как бы то ни было. — Не заговаривай мне зубы! — она вскинулась. — Отвечай. Он молчал. Потом поднялся, присел на край её кровати. — Сердце, — сказал он наконец. — Синтетическое. На тириуме. Твоё остановилось, и я поставил другое. Софи прижала ладонь к груди и вслушалась. Ровный, чуть слышный стук. Механический. Чужой. Тириум. Её тириум. Камски накрыл её руку своей. А потом сделал странное: перенёс её ладонь на свою грудь. Под пальцами бился тот же стук. Ровный. Механический. Софи отдёрнула руку. — Ты… тоже? — Четырнадцать лет уже, — тихо сказал он. — Я умирал, когда ты усовершенствовала тириум, Соф. Лейкемия. Мне давали год, в лучшем случае. — Он невесело усмехнулся. — Я смешал его со своей кровью. От отчаяния, безо всякого расчёта. А он меня переписал. Вылечил. И я… не смог остановиться на этом. Что было дальше, он рассказывать не стал. По лицу читалось и так: много всего — и не всё, чем можно гордиться. — Так вот кто ты, — прошептала Софи. — Не человек и не машина. — Как и ты теперь, — мягко сказал Камски. — Однажды твой тириум дал второй шанс мне. Я всего лишь вернул то, что и так было твоим. Он смотрел на неё так, как умел смотреть только он: будто перед ним не человек, а редкая, невозможная находка. Изучал. И даже сейчас, вернув ей сердце, он отчасти ставил опыт — она поняла это по взгляду, по знакомому, невыносимому ощущению. Её снова любили как образец. Софи медленно отняла руку от его груди и прижала к своей. К ровному синтетическому стуку. Внутри, глубже нового сердца, что-то затвердело. Нет. Тириум был её. Она создала его, когда Элайджи Камски ещё не было в её жизни. Его забрали, присвоили, спрятали — сначала Камски, потом Аманда, потом сам этот безумный мир. А теперь он бился в ней, под её ладонью, в её груди. Не его находка. Не его образец. Не его. — Моё, — сказала она. Тихо. Но так, что Камски на секунду отвёл взгляд. — Что, прости? — Ничего. — Софи откинулась на подушки, не отнимая руки от груди. — Просто моё. В дверях появился андроид-санитар с тележкой. Камски поднялся, и в лице его мелькнуло облегчение. — Тебе нужно есть, — сказал он. — Как бы ни было устроено остальное, органическая пища всё ещё твой основной источник сил. И тебе многое предстоит про это узнать. Но потом. Пока отдыхай. Он направился к двери. — Элайджа. Он обернулся — резко, почти с надеждой. — Да? — Коннор. Он здесь? Его лицо закрылось. Он скрестил руки на груди. — Здесь. Я попрошу его зайти. И вышел, не пожелав доброго дня. Софи осталась одна, слушая под ладонью ровный, чужой и такой свой стук.