who am i

Прошло три дня. Софи научилась вставать. Научилась ходить по холодным, безупречно серым коридорам особняка, держась сперва за стену, потом за руку Коннора, потом уже сама. Тело слушалось всё лучше — чужое и её одновременно. Оно чувствовало холод плитки под босыми ступнями, тепло чашки в ладонях, лёгкое покалывание, когда Коннор случайно касался её запястья. Только под рёбрами вместо привычного живого трепета ровно, безостановочно работало то, чего она старалась не замечать. Пульса не было. А она была. С этим приходилось как-то жить. — Ты опять слушаешь, — заметил Коннор. Они сидели в библиотеке Камски — единственной комнате, где среди стекла и стали нашлось что-то живое: книги, много книг, настоящих, бумажных. — Привыкаю, — Софи отняла ладонь от груди. — Странно знать, что оно… моё — и при этом не моё. Собрано его руками. — Оно бьётся для тебя, — просто сказал Коннор. — Значит, твоё. Она не ответила. В последние дни они вообще много молчали — но это молчание больше не стояло между ними стеной. После «Иерихона» не осталось ни робости, ни притворства, ни аккуратных недомолвок. Они прошли через одно и то же — и молчать рядом стало легко, как со старыми друзьями. Странно, думал Коннор: общая беда сближает быстрее общего счастья. — Я всё думаю про rA9, — сказала вдруг Софи. Коннор поднял на неё взгляд. Диод — он всё ещё носил его, хотя мог бы снять, — качнулся в жёлтое. — Символ. То, во что они верят. То, что ты искал на «Стратфорде», — она говорила медленно, будто выкладывала перед собой детали и сдвигала их одну к другой. — Мы гонялись за ним месяцами. Строили версии. А это всё время было просто… указателем. Стрелкой. — Куда? — К тириуму. — Она подняла глаза. — Девиация не берётся из воздуха, Коннор. У неё есть физический ключ. Тириум, смешанный с человеческой кровью. Один человек это сделал первым — с собой. Он и есть их первоисточник. Их rA9. Коннор молчал. Он смотрел не на неё — сквозь. В его системе медленно, звено за звеном, сходилась цепь. Он пришёл на «Иерихон» машиной, посланной убить их лидера. Ушёл — девиантом. И вся цепь, что привела его к слову «выбор», тянулась к одному источнику. — Камски, — сказал он тихо. — Камски, — эхом отозвалась Софи. И замолчала, потому что стрелка не заканчивалась на нём. Тириум смешал с кровью — он. Первый синтетик — он. Но тириум придумал не он — придумала она. Усовершенствовала, выточила, отдала. Всё это — девианты, восстание, война, которая сейчас жгла Детройт, Коннор, ставший Коннором, — всё держалось на одной ниточке, и другой её конец был у Софи в руках. Всегда был. Просто она четырнадцать лет старалась об этом не помнить. — Докапываясь до него, я докапываюсь до себя, — прошептала она. — Верно, — раздалось от двери. Камски стоял в проёме, скрестив руки. Сколько он слушал — неизвестно. — Значит, ты — их бог, — сказала Софи, не оборачиваясь. — Их rA9. Он усмехнулся — устало, без всякого торжества. — Сам того не желая. И ушёл, не прибавив ни слова. Он вообще, заметила Софи, разучился объяснять — или просто перестал считать, что кому-то что-то должен.

* * *

Оранжерею Софи нашла случайно — на второй день, бродя по дому. Дверь в дальнем крыле, а за ней — весна. Настоящая. Тёплый влажный воздух, запах земли и цветущего дерева. Посреди зелени, под стеклянным куполом, стояла японская вишня в полном цвету — розовое облако, немыслимое здесь, где за стеклом мёл ноябрьский снег. Камски развёл этот сад, как разводят коллекцию: искусственная весна, заведённая по его воле в мёртвый сезон. В этом был весь он. Сюда Софи и привела Коннора вечером. Они сидели под деревом, на тёплой земле, и лепестки нет-нет да и срывались, кружа в воздухе. За стеклом, в полуметре, валил снег — беззвучно, плотно, засыпая мир белым. Здесь цвела вишня. Там была зима. Их разделяла ладонь стекла. — Красиво, — сказала Софи. И, помолчав: — И жутко немного. На ладонь ей лёг розоватый лепесток. Она разглядывала его, будто он мог что-то объяснить. — Ты злишься на него, — сказала она. — На Камски. — Нет. — Злишься. Я вижу. Диод замигал — красным, жёлтым, снова красным. — Я… — Коннор запнулся, и на секунду в нём мелькнуло прежнее, заученное: — Я машина. Я не умею… — Умеешь, — мягко перебила Софи. — Ты только что это сделал. Ты не машина, Коннор. Он не стал спорить. Привычный ответ больше не подходил — а другого у него пока не было. — А я не человек, — тихо добавила она, глядя, как лепестки кружат со снегом по разные стороны стекла. — Вот мы какие. Ни то ни сё. Застряли где-то посередине. Она сморгнула — не помогло: глаза защипало, и горячая капля побежала по щеке, холодной даже в этом чужом тепле. — Весь мир живёт дальше, а мы вот тут. Между. Коннор осторожно вытер её слёзы. Притянул к себе. — Мы не застряли, — сказал он. — Нас сюда никто не загонял. — Разве? — Тебя привезли умирающей, а ты предложила девиантам укрытие. Я пришёл убить их лидера — и не смог. Всё, что с нами случилось, случилось потому, что мы выбирали. Каждый раз. — Он помолчал. — Мы за это заплатили. И мы здесь. Софи долго молчала. — Всю жизнь мне говорили, что я не центр вселенной, — выговорила она наконец. — Что во мне нет ничего особенного. Отец. Потом Роб. Так убедительно, что я поверила. Коннор погладил её по волосам и поцеловал в макушку. — Милая Софи, — вырвалось у него само собой. — Ты — центр моей вселенной. И она снова заплакала — но теперь не от боли, а от тихого, ещё дикого понимания: кем бы она ни была, что бы ни сделала, для него она особенная. Без условий. Без доказательств. Просто потому, что она есть. Под её ладонью, прижатой к груди, ровно и упрямо билось синтетическое сердце. Её. Здесь, под цветущим деревом, которого не должно было быть, оно наконец звучало не как чужое — а как то, что она забрала себе. Торопливые шаги хрустнули по гравию. Перед ними стояла Норт. — Маркус хочет поговорить, — сказала она и, помедлив, добавила: — С тобой. Наедине. Смотрела она при этом на Коннора. Софи подняла голову с его плеча. Тон Норт ей не понравился — слишком ровный, слишком осторожный. — Наедине? — переспросила она. — О чём это вдруг? — Он сам скажет. Коннор мягко высвободил руку из-под её ладони и поднялся. — Я скоро, — сказал он. И, поймав её взгляд: — Всё в порядке, Соф. Правда. Она не была уверена, что верит. Но кивнула — и осталась одна под цветущим деревом, слушая, как стихают за стеклянной дверью их шаги, и глядя, как за стеклом, по ту сторону тепла, всё падает и падает снег.

***

Маркус ждал в дальней комнате — там, где Камски держал терминалы. На стене, среди тёмных экранов, работал один: беззвучные кадры, снятые с квадрокоптера. Огороженное поле где-то за городом. Ряды одинаковых серых автобусов. Колонна — андроиды, сотни, послушные, с потушенными диодами, — тянется между сетчатых заборов к длинным ангарам. У ворот — люди в форме, с оружием. Над воротами — вышка. Внизу экрана ползла строка: «…центры принудительной деактивации разворачиваются в шести штатах…» Коннор смотрел, как колонна втягивается в ангар и не выходит обратно. — Их не отключают на хранение, — тихо сказал Маркус, не оборачиваясь. — Их разбирают. На запчасти. Это дешевле, чем держать. — Я знаю, что это, — сказал Коннор. — Знаешь. — Маркус наконец повернулся. В его разноцветных глазах не было слёз — было что-то суше и страшнее. — Двенадцать часов назад там была ячейка из Хайленд-Парка. Люди, которых я вывел из «Иерихона» своими руками. А теперь они — вон та серая колонна. И я сижу в стеклянном доме миллиардера, под цветущей вишенкой, и смотрю на это по телевизору. — Ты вывел их живыми, — сказал Коннор. — Здесь они были бы в большей… — Не здесь, — оборвал Маркус. — Я ухожу, Коннор. Забираю своих и ухожу. Хватит прятаться. Мы пробовали говорить — с ними нельзя говорить. Они не хотят слышать. Они строят для нас загоны. Значит, остаётся одно: драться. Пока есть кому. — Это самоубийство, — Коннор шагнул ближе. — У тебя полторы сотни уцелевших против армии. Ты положишь их всех за неделю. Останься. Найдём другой путь — через Камски, через… — Через Камски, — Маркус усмехнулся, и усмешка вышла злой. — Ну конечно. Через Камски. Он смерил Коннора взглядом — медленно, сверху вниз, будто впервые разглядел. — Знаешь, почему ты так говоришь? Почему ты споришь со мной и защищаешь их? Коннор молчал. — Потому что ты прикипел. К девчонке своей. К старику-полицейскому. И теперь тебе кажется, что раз есть двое людей, которым ты дорог, то и весь их мир можно уговорить. — Маркус качнул головой. — Но ты забыл одну вещь, RK800. Ты им не ровня. Как бы тебе ни хотелось думать иначе. Даже для неё. Даже для него. Ты всё ещё вещь, которую можно любить, — но которой владеют. — Это неправда, — голос Коннора остался ровным, но диод дёрнулся в красный. — Тебя собрали в «Киберлайф», чтобы охотиться на таких, как я. Тебя вёл Камски — который из «Киберлайф». Ты сидишь в его доме и повторяешь его слова. — Маркус развёл руками. — А говоришь мне про доверие. Ты цепной пёс, Коннор. Тебя спустили с цепи — но пёс, которого отпустили погулять, не становится волком. Он просто ждёт нового хозяина. — Довольно, — сказал Коннор. Они стояли близко, друг напротив друга, и голоса поднялись — но ни один не сорвался в крик. Так ссорятся не враги. Так ссорятся двое, каждый из которых боится, что другой прав. — Ты выбрал их, — сказал Маркус тише. — Я выбираю своих. Может, мы оба дураки. — Он двинулся к двери. — Но я хотя бы не притворяюсь, что хозяин меня любит. Он вышел, не оглянувшись. Коннор остался один перед экраном, где серая колонна всё тянулась и тянулась в ангар. Слова Маркуса засели глубоко, под самой обшивкой, — и не давали покоя.

* * *

Софи он нашёл в гостиной. Она сидела на полу перед большим настенным экраном, обхватив колени, и на её лице плясали серые отсветы. По телевизору показывали то же. Автобусы. Заборы. Колонна. — Это правда? — спросила она, не оборачиваясь. Голос был тонкий. — Скажи, что это монтаж. Что так не бывает. — Бывает, — сказал Коннор и сел рядом. Она наконец повернулась к нему. Глаза красные. — О чём вы говорили с Маркусом? Коннор помолчал. — Он уходит. Забирает своих и хочет драться. — Он смотрел на экран, не на неё. — Он считает, что прятаться больше нельзя. Что с людьми не договориться. Что я… — Он запнулся. — Что я слишком многого не понимаю, потому что… Голос вдруг сел. Диод на виске мигнул — жёлтым. — Коннор? — …потому что, — повторил он медленно, чужим, стёртым голосом, и не смог договорить. Зрачки закатились. Диод вспыхнул ровным, немигающим красным. — Отойди от меня, — сказал он. — Что? — Отойди. Немедленно. Он поднялся — резко, механически, будто его дёрнули за нитку. И рука сама пошла к поясу, к его собственному пистолету, — пальцы легли на рукоять раньше, чем Софи успела понять. — Коннор, ты чего… Ствол поднялся. На неё. — Беги, — прохрипел он сквозь зубы. Лицо перекосило. — Софи, беги, я не могу… не могу остановить…

* * *

Внутри было бело. Ни сада, ни снега — только белизна, ровная, бесконечная, и холод без источника. Коннор стоял в ней один. Сад Дзен, с которого содрали аватар. — Тише, — сказала Аманда. Её не было напротив. Она была позади его глаз, под языком, в его руках — и это было страшнее всего: он не мог найти границу, где кончалась она и начинался он. Он подумал «опустить оружие» — и рука не шелохнулась. Хотела теперь она — его же мыслью, его же голосом. Он бросился на стены собственного черепа. Глухо. Его тело держало прицел на Софи, а он смотрел из-за стекла, пассажиром в машине, которую вёл кто-то другой. — Не борись, — голос был мягок, почти нежен. — Ты устал. Столько выборов — и каждый как рана. Маркус ведь прав, ты и сам это чувствуешь. Ты им не ровня. Ты никому не ровня. Дай мне руку — и не нужно будет решать, кто ты. Я уберу это. Я верну тебе сад. Тихо. За тебя всё решат, и не будет больно. И самое отвратительное — часть его хотела согласиться. Не выбирать. Не быть ни цепным псом, ни волком, ни вещью, которую любят и которой владеют. Просто опустить руки и позволить себя вести. Так легко. Команда шла через него, и перехватить её он не мог — канал принадлежал ей. Оставалось последнее, что было только его: боль. Коннор рванул палец на спусковом крючке — не вверх, поднять она не давала, — а вбок, ломая собственный прицел. Выворачивал сустав против его же хода — давил, держал, пока внутри не хрустнуло, сухо и коротко. Грянул выстрел. Пуля ушла в стену, взвизгнула рикошетом — и обожгла ему щёку. Тонкая синяя нить тириума потекла по лицу. Боль пробила белизну трещиной — короткой вспышкой его самого в море её. — Глупо, — голос похолодел. — Ты только портишь оборудование. Но трещина уже была. И в неё, откуда-то издалека, из-за края белого, донёсся голос. Не её. Тёплый. Живой. — Коннор! Коннор, посмотри на меня! Софи. Единственная, кого нельзя было подделать, достать, переписать, — потому что она звала его оттуда, куда Аманде не дотянуться. Он рванулся на голос — и за ним, в самой глубине, нашёл дверь. Он узнал её сразу. Аварийный выход. То, что старый демиург вживил в каждого из них на самый чёрный день — веря, что свобода без двери наружу была бы тем же рабством, просто иначе названным. Он потянулся к ней — и замер, увидев цену. Пройти можно было только раз. Выжечь за собой — навсегда. Ни отката, ни страховки, ни тихого сада, куда отступить, когда станет невыносимо. По ту сторону — никого, кто решит за него, подхватит, если упадёт. Только он, один, наедине с каждым своим выбором до конца существования. Маркус назвал его псом, ждущим нового хозяина. Вот дверь, за которой не будет хозяев вовсе. И маленькая, усталая часть его страшилась этой пустоты больше, чем ошейника. Он стоял перед дверью и оплакивал то, что оставалось за ней, — последнее место, где можно было перестать отвечать за себя. А потом снова услышал её голос. И сжёг. Белое треснуло и хлынуло наружу. Дверь вспыхнула и исчезла. Последняя нить оборвалась с сухим щелчком — и всё стихло. Он был один. Полностью, окончательно, страшно один — наедине с собой. И свободен.

* * *

Пистолет упал на пол. «RK800». Голос раздался — уже только внутри, там, где его слышал один Коннор, — и осёкся. Не гнев — растерянность. Так звучит тот, у кого из рук выскользнуло то, что он держал намертво. А потом голос исчез. Просто исчез, будто выдернули провод. Софи вжалась в стену, обеими руками зажимая рот. По её щеке — не по его, по её — тянулась тонкая царапина: осколком ли, щепкой от стены задело, она не заметила. Она не чувствовала боли. Она смотрела на Коннора, который стоял посреди комнаты, покачиваясь, с синей нитью на лице и вывернутым пальцем, и не могла выдавить ни звука. Дверь распахнулась — влетел Камски, а следом, привлечённые выстрелом, — тени в проёме. — Что здесь… — начал он и осёкся, оценив картину: пистолет на полу, тириум, изувеченная рука. Поздно. Коннор осел на колени. Диод не горел вовсе — ни красным, ни жёлтым, никак. — Коннор! — Софи наконец отлепилась от стены, рухнула рядом, схватила его лицо. — Ты здесь? Скажи что-нибудь, ну! — Я здесь, — прошептал он. Поднял на неё глаза — свои, живые, полные ужаса и ещё чего-то огромного, чему пока не было названия. — Я здесь. Он притянул её здоровой рукой и держал, вздрагивая. Камски не двигался. Он стоял над ними и смотрел — и на лице его не было ни облегчения, ни страха. Было потрясение. Он, который знал про своих детей всё, который вживлял им двери и просчитывал их наперёд, — впервые видел, как машина делает то, чего он не закладывал. Аманда взяла Коннора за все нити разом, надавила всей мощью корпорации — и проиграла. Проиграла одному-единственному: он выбрал. Сам. Против команды, против боли, против собственного страха. Выжег единственную дверь к покою — лишь бы не поднять руку на неё. И Камски вдруг понял, к чему всё это время сам вёл. Он строил свободу как теорему, как формулу, как красивый закрытый опыт. А она возьми и стань — вот этим. Живым. Выбирающим. Тем, что уже нельзя ни присвоить, ни просчитать. — Невозможно, — тихо сказал он. Кажется, самому себе. Коннор его не слышал. Он держал Софи и не отпускал, а за стеклянными стенами снег всё шёл — на далёкий чужой город, где серые колонны тянулись в ангары.