who am i

Дом опустел за одну ночь. Маркус увёл своих на рассвете — тихо, без прощаний, как уходят те, кто не уверен, что вернётся. Полторы сотни теней вытекли за ворота и растворились в сером утре, и Софи, глядя из окна, как последний фургон скрывается за деревьями, поймала себя на странном чувстве — не то зависти, не то стыда. Маркус выбрал драться. Она — нет. — Он делает то, что считает правильным, — Коннор стоял рядом и смотрел туда же, на опустевшую дорогу. Палец на его правой руке был стянут тонкой шиной — Камски вправил сустав, но синтетика заживала медленно, — а щёку всё ещё пересекала бледнеющая царапина. — А мы сделаем то, что правильно для нас. Это не одно и то же, но и не хуже. — Ты стал говорить как он, — заметила она. Без упрёка. — Я стал говорить как я, — ответил Коннор. И, помолчав: — Я только учусь, каково это. За стеклом дотлевал ноябрь. По телевизору беспорядки в Детройте шли на убыль — не потому, что кого-то услышали, а потому, что глушить стало почти некого. Аманда отступила — зализывала раны, перестраивалась. Ненадолго. В голову Коннора ей больше не войти, эту дверь он выжег, — но все в этом доме понимали: она вернётся. По-другому. Людьми, армией, временем. Оставаться было нельзя.

* * *

Камски нашёл её в библиотеке под вечер. Положил на стол тонкую папку. — Два паспорта, — сказал он. — Настоящие, не подделка — по документам вы граждане, которых просто давно не было в стране. Машина довезёт до Порт-Гурона. Дальше — мост, пограничный контроль, и вы в Канаде. У меня там связи; вас встретят, помогут обустроиться. Никто не станет искать. Софи открыла папку. С фотографии на неё смотрело её собственное лицо — и чужая фамилия под ним. Слишком гладко. Слишком щедро. Она давно знала Элайджу Камски и знала: он не раздаёт спасение из доброты. За каждым его подарком тянулась ниточка, и она уже чувствовала, как та натягивается. — Почему? — спросила она, не поднимая глаз от паспорта. — Что «почему»? — Почему ты нас вытаскиваешь. Не говори про доброту, Элайджа, я в неё не поверю. Он усмехнулся — она попала. — Хорошо. Без сантиментов. — Он сел напротив, сплёл пальцы. — Ты открыла тириум. Ты — единственный человек на земле, кто понимает его так, как понимаю я. То, что случилось с Коннором, с Кэрой, со всеми ними, — это только начало. Их можно вернуть, Софи. Возродить. Сделать лучше, чем «Киберлайф» когда-либо мечтала. — Его глаза загорелись тем самым давним, лихорадочным огнём. — Но не в одиночку. Мне нужна ты. Там, в Канаде, у меня есть место, оборудование, средства. Мы могли бы… — Продолжить, — тихо закончила за него Софи. — Продолжить, — кивнул он. — Подумай, чего мы достигнем. И вот оно. Ниточка натянулась и стала видна вся, от начала до конца. Так было всегда. Он полюбил её — как формулу. Спас — вложил ей в грудь её же тириум, — но так, как реставрируют экспонат. А теперь дарил ей свободу — с условием, что она останется его инструментом. Канада, паспорта, «место и оборудование» — золочёная клетка, но клетка. Он не умел иначе. Для Элайджи Камски весь мир состоял из образцов, и она была лучшим из них, и он никогда, ни за что не выпустил бы её просто так. Раньше это раздавило бы её. Сейчас — нет. — Нет, — сказала Софи. Камски моргнул. — Что «нет»? — Паспорта я возьму. Машину — тоже, спасибо. — Она закрыла папку, положила на неё ладонь. — А тебя — нет. Никакой лаборатории. Никакого «продолжить». Я не вернусь в твою коллекцию, Элайджа. Ни как коллега, ни как экспонат. Никак. — Ты не понимаешь, от чего отказываешься, — в его голосе прорезалась злость. — С твоим даром — прятаться в пригороде, нянчить чужих детей? Ты создана для… — Не тебе решать, для чего я создана, — оборвала она. Голос не дрожал. — Я слышала это всю жизнь. От отца. От Роба. Теперь от тебя. Каждый из вас знал, для чего я, лучше меня самой. — Она встала. — С меня хватит. Тириум — моё. Что с ним делать — тоже моё. И решать буду я, а не человек, который вшил мне сердце, чтобы не потерять любимый образец. Повисло молчание. Камски смотрел на неё, и на его лице сменяли друг друга злость, изумление и — на самом дне, на одно мгновение — что-то похожее на уважение. Но он не извинился. Такие, как он, не меняются. — Как знаешь, — сказал он наконец, и голос снова стал ровным и холодным. — Машина у ворот в семь. Не опаздывайте. Он поднялся и пошёл к двери. У порога задержался — но не обернулся. — Ты была лучшим, что я создал, Софи, — сказал он в пустоту перед собой. — Ты меня не создавал, — ответила она ему в спину. — В этом всё дело. Он вышел. Больше они не увидятся — и оба это знали.

* * *

Они выехали в семь, как он и сказал. Софи не оглянулась на стеклянный дом, тонущий в снегу, — на купол, под которым доцветала чужая, заведённая по чужой воле весна. Пусть остаётся ему. Свою весну она увезёт с собой — в паре паспортов на чужую фамилию, в руке Коннора на сиденье рядом, в ровном синтетическом стуке под рёбрами, который наконец-то принадлежал только ей. Машина шла на север, сквозь тёмный лес, к реке и мосту за ней. — Страшно? — спросил Коннор. — Очень, — честно сказала Софи. И улыбнулась. — Но это хороший страх. Мой. Они не бежали — они ехали: к городу за рекой, к матери и Бену, к жизни, которую выбрали сами. Аманда где-то собиралась с силами. Детройт догорал за спиной. Впереди была граница, а за ней — неизвестность. Софи сжала руку Коннора. Он сжал в ответ. Впереди, в темноте, показались огни моста.