Цитадель

      — Нагито, — умоляя, Хаджиме сжал губы в тонкую полоску и тяжело вздохнул.       Нагито равнодушно укрылся одеялом и совсем обессиленно ответил:       — Уходи.       — Ты же знаешь, что я не могу, — Хаджиме присел на край кровати и красными глазами уставился на макушку со спутанными белоснежными волосами.       — А ты смоги.       Агрессивность в голосе Нагито ощущалась почти физически: Хаджиме мог бы ощупать её и захлебнуться. Но состояние парня, лежащего здесь, в одинокой квартире, без какой-либо поддержки, говорило о том, что раздражительность вкупе с отсутствием сил не позволит ему вскочить и устроить драку. Возможно, в период гипомании — да. А до него неизвестно сколько времени. Может быть, это произойдёт через пару часов. Неделю. Месяц. Полгода.       — Ты предпочтëшь умирать? — Хаджиме поднялся, прошёлся по маленькой комнате, замечая многолетнюю пыль на полках, разбросанные учебные пособия, искорëженный стол, на поверхности которого виднелись следы от тушения сигарет. Взгляд Хаджиме зацепился за небольшую корзинку, в которой, будто в насмешку, аккуратными рядами выстраивались блистеры и большие упаковки с таблетками. А за пределами аптечки лежали скомканные в порыве ярости и отчаяния инструкции. — Сколько прошло времени с последней мании?       Нагито устало вздохнул и промычал, не желая отвечать на вопрос.       — Сколько?       — Месяц.       Хаджиме еще раз критически оценил эти чëртовые ряды, что мозолили глаза своей ненормальной идеальностью.       — С тех пор ты не прикасался к таблеткам?       — Я думал, что мне стало легче.       Хаджиме пересчитал препараты, заметив недобор одной упаковки.       — Где литобид?       Нагито смолчал. Хаджиме передëрнуло. Он не мог поверить, что Нагито выжрал — именно выжрал — мощный препарат, который в случае передозировки приведёт к ужасным последствиям.       — Когда стал чувствовать себя хуже после мании, я выпивал их чуть больше положенного.       — Чуть больше? — Хаджиме сглотнул тугой ком в горле. — На сколько больше?       — Три таблетки за день.       — Пиздец, — Хаджиме сжал переносицу, желая то ли переломить её, то ли избавить себя от прострелившей головной боли. — Эпилепсия тебе понравилась бы. Или кома.       Нагито, потратив остаток сил на ироничный смешок, поджал ноги и болезненно вздохнул.       — Можешь отстать?       — Ты чокнулся, — Хаджиме брезгливо забросил корзинку с таблетками в ящик и громко захлопнул его.       Нагито дрогнул плечами от звука.       Хаджиме стало страшно. Он несколько раз вызывал врачей, если гипомания Нагито перерастала в слишком неадекватное состояние. Один раз, когда он был настолько переполнен счастьем и радостью, возбуждением оттого, как ему феерично хорошо, Нагито запрыгнул на окно, не отдавая себе отчёта, распахнул его полностью и высунулся. Захотел проверить свою балансировку — вытянул одну ногу в пустоту под собой, а другую оставил на подоконнике. Хаджиме прошиб ледяной ужас. От пережитого стресса, когда ему удалось скрутить вëрткого Нагито, позже он трясся руками и ногами, утыкаясь лбом в стол.       Второй раз врачей пришлось вызывать, когда Нагито не рассчитал дозу алкоголя. Период гипомании насторожил Хаджиме своей продолжительностью, так как конкретно у Нагито он длился от силы неделю. А тут целых три. Заявившись к нему домой после идиотских отчётов и разборок с группой, Хаджиме чуть не вывернуло со стойкого, въедливого, мерзкого запаха алкоголя.       Нагито лениво — не пьяно! — подпирал подбородок рукой и, находясь вне пространства, о чём-то думал. Хаджиме показалось, что он и вовсе не притрагивался к пустым бутылкам на столе, слишком уж Нагито расслабленный и… адекватный.       Увидев полупустой блистер с недавно назначенными антидепрессантами, Хаджиме поседел на пару прядей. Смешение несовместимого привело к припадку и эйфории. Нагито наконец смог сфокусироваться и, увидев напуганного Хаджиме, почему-то разозлился. Не тем гневом, какой охватывал обычно в жизни или из-за побочных эффектов, а… странным. До безумия.       Хаджиме сжимал его разбитые, изрезанные руки и, прижимая Нагито к столешнице, судорожно выискивал нож или ножницы, — что угодно, — которым он мог себя покалечить. Потом Хаджиме отвоëвывал его от принудительной госпитализации.       А предыдущая мания прошла без присмотра Хаджиме. Его перебросило известие о смерти отца в другую страну, и он был вынужден покинуть Нагито на целый месяц. Фуюхико, которого Хаджиме просил приглядеть за ним, на второй день позвонил и нервным голосом известил: нет. Он не будет этим заниматься.       Других людей Хаджиме не нашёл. Все поголовно отказывались и не желали ввязываться в идиотскую историю.       Честно говоря, Хаджиме ожидал увидеть, как минимум, уже могилу Нагито после приезда. Но тот оказался жив и даже пустил Хаджиме в свою квартиру, сумев отодрать тело от кровати.       Хаджиме изучал каждую мелочь, что могла свидетельствовать о прошедшей фазе. И пока что нашëл только те чëртовы ряды таблеток. Видимо, в порыве активности, под влиянием эйфории, идея с раскладыванием аптечки показалась Нагито эстетически приятным времяпровождением.       Больше отличительных черт не было. Вся остальная обстановка кричала о начале депрессивного эпизода. На кухне в куче кастрюль Хаджиме распознал одну использованную. Но к ней что-то пригорело, очистить — себе дороже. Пришлось отложить, дабы выбросить по первой возможности.       — Ты же прекрасно понимаешь, что тебе нужно принимать их. — Крикнул Хаджиме с кухни, разгребая мусор. — Мы могли бы с тобой сходить к психотерапевту.       Нагито не отзывался долго. Хаджиме устал ожидать ответа, поэтому молча, прикусывая губу от тревоги, складывал посуду в раковину. Холодильник лучше не открывать и подавно.       — Бесполезно пытаться.       Хаджиме обернулся, встречаясь взглядами с измученным Нагито. Он выглядел неопрятно, ужасно — так, будто не спал неделями, не мылся и не вставал с постели совершенно. Так оно и было. Не будто.       Цветущие волосы, которые Хаджиме сам расчëсывал после улучшения чужого состояния, висели спутанной метëлкой. Иссохшиеся, потерявшие блеск и чистоту. Под глазами чернели синяки, тянущиеся к впалым щекам. Нагито вновь похудел. Затравленный взгляд, что Хаджиме узрел пару часов назад, вновь оказался до тошноты безразличным.       — Ты же знаешь, что тебе может быть лучше.       Хаджиме вытер руки о вафельное полотенце, лежащее комом на столешнице.       Нагито поджал обветренные губы.       — Я не вижу в этом особого смысла.       — Смысл есть всегда, — мотнул головой Хаджиме, отворачиваясь, чтобы незаметно принять прежнее выражение лица, — не горестное и уставшее, а радушное, моментами приторное. — И моя помощь — тому доказательство.       Нагито улыбнулся неживой улыбкой. Ему совсем необязательно это делать: он не чувствовал необходимости в любом выражении эмоций. Поэтому Хаджиме, наблюдая за фальшью, на физическом уровне ощутил тошноту. Серые глаза оставались пустыми, пусть и тонкие блëклые губы широко растягивались.       — Я просил тебя об этой помощи?       Хаджиме замер. Иррациональный страх сковал горло.       — Нет.       — У тебя есть на это другие причины, — понял Нагито и от усталости облокотился на дверной косяк, не снимая с лица мёртвую ухмылку.       — Ты знаешь об этом, — Хаджиме постарался уйти от разговора и протиснулся мимо Нагито, ожидая, что тот его остановит.       И вправду. Положил на плечо руку.       — Ты неправильный выбор совершил.       Хаджиме на секунду растерялся: перед глазами замелькали чëрные круги.       — Не тебе об этом судить.

***

      — Он вообще появлялся в этом семестре? — Соня почесала затылок.       Хаджиме покачал головой.       — Два месяца ведь осталось… исключат без всяких поблажек.       — Знаю, — Хаджиме стиснул ладонями журнал и, поняв, что может его помять, ослабил хватку. — Сессию он закрыл. Не хочу говорить об этом в положительном ключе, но я… рад, что гипомания выпала под новый год. Иначе действительно вылетел бы.       — А что делать с долгами? — Соня постучала ногтëм по парте и выжидающе посмотрела на него.       Хаджиме вернул ей отрешëнный взгляд. Он сам не знал. Заполнение журналов, рутинное составление списков приводило расшатанную нервную систему в кратковременную стабильность. По крайней мере, ему не хотелось грызть от отчаяния землю или кидаться на стену от тоски и тревоги.       — А таблетки? — Соня по-настоящему ужаснулась. — Он их не пьёт, да?       Лицо Хаджиме совсем побледнело.       — Я не знаю, что делать. Не знаю.       Через время, когда началась вторая пара, посреди лекции дверь распахнулась и громко ударилась о стену. Ещё не обернувшись, Хаджиме приготовился к худшему. Так заходит только один человек.       Заходит тот, чьим именем в их группе клеймят прогульщиков.       — Извините за опоздание.       Нагито пролетел через аудиторию и с весёлой улыбкой сел рядом с шокированным Хаджиме. Остальные с не менее ошарашенными лицами взирали на оживлëнного Нагито.       Нагито… другой. Волосы у него вновь блестящие, колтуны оказались аккуратно, кропотливо вычесаны, от них в целом исходил приятный аромат. И лицо Нагито выражало безумную радость и лёгкость. Под глазами не цвели многонедельные синяки, здоровый румянец скрывал постоянную бледность.       С одной стороны, это было хорошо. Видеть безликую тень и оживающую личность для Хаджиме уже привычное дело. И подобной контраст действовал на нервы: слишком плохо или слишком хорошо. Никакой середины.       — Я уже закрыл два долга утром, — восторженно объявил Нагито. — Так что в ближайшее время не вылечу.       — Нагито, — Хаджиме сглотнул, припав к его уху, чтобы им не сделали замечание. — Ты же понимаешь, что это нехорошо: ещё позавчера ты лежал приросшим к кровати.       — Я понимаю, — беспечно отозвался Нагито и усмехнулся. — Тебя это беспокоит?       — А тебя нет?       Нагито лукаво улыбнулся.       — Пожалуйста, послушай меня. — Хаджиме мягко сжал чужую ладонь.       — Почему я должен это делать?       Хаджиме громко выдохнул и отодвинулся. У него сдавали нервы из-за нелепой ситуации, в которой его решение безапелляционно отвергалось.       — У тебя нет мотивов для продолжения жизни, я понимаю, — с участием прошептал Хаджиме, лишая голос прежнего радушия. — Но я ещё здесь. Я помогу.       Улыбка медленно сползла с лица Нагито. Он растерял свой энтузиазм и до конца лекции равнодушно вертел между пальцами ручку, не вытаскивая из сумки записную книжку. Его словно провертели через мясорубку. Хаджиме неоднократно говорил ему такие слова: «Я здесь», «я рядом», «ты можешь на меня положиться». Анализируя их множество раз мозгом, уставшим от тревоги, волнения, безрадостного существования, Нагито ненавидел себя больше, чем когда-либо во время процветания пика депрессивного эпизода.       Его выворачивал наизнанку стыд за своё поведение, которое он, увы, контролировать в силу обстоятельств не способен. А закрепляла цикличность чëртового эмоционального вихря вина. Крепкая, горькая, больно жалящая под рёбрами.       Ëбаная цитадель кошмара.       Нагито ещё пару дней находился в приподнятом настроении. Перебирал таблетки, вычищал квартиру от хлама, иногда успевал черкать на блокноте образ Хаджиме.       Ему… спокойно. В сторону постели Нагито почти не смотрел, хотя мечтал поменять постельное бельё. Оно грязное, хранило на себе воспоминания о пятнадцатичасовом сне, о страхе во время панических атак, о дрожи по ночам от ненависти к себе.       Нагито тошно. Хаджиме не приходил к нему всё это время. Нагито бодрствовал почти тридцать часов, агрессивно намывал треснувшие от прежних приступов зеркала, стирал кровь с кухонного гарнитура.       Он не боялся себя, как было раньше после гипомании. Единственное, что его напрягало — ужасное состояние, в которое организм обязательно окунëт Нагито после резкого духовного подъёма. И он вновь неделями будет лежать, теряясь в пространстве, желая покончить с бессмысленными днями.       Обдумывая всю ту гадость, которая приносила ему стабильное настроение и уменьшала вспышки агрессии, Нагито вновь раскладывает таблетки и вспоминает вызубренную инструкцию от психиатра.       А потом от тоски, что предвещала за собой лишь плохое, позвонил Хаджиме. И, слушая молчание по ту сторону трубки, взволнованно сказал:       — Запиши меня к психотерапевту.       Хаджиме выдохнул. И облегчëнно, явно по-настоящему улыбаясь, ответил:       — Спасибо.