Цитадель

      Хаджиме пытался не закричать, когда услышал выбивающую из рутинной жизни фразу. Он смотрел в сощуренные глаза, на дне которых (почти незаметно!) плескалось отчаяние. Всё остальное перекрывал дерзкий вызов. Нагито упрямо всматривался в перекошенное лицо и, пытаясь добить, чуть-чуть ухмылялся.       — Что такое, Хаджиме?       Хаджиме выдохнул сквозь стиснутые зубы, сжал кулаки и, удерживая хрупкое спокойствие в руках, процедил:       — Спятил?       Нагито скривил губы, вызвав новую волну раздражения и отторжения у Хаджиме.       — Хочешь сказать, это не так? Не для этого ты возишься со мной несколько лет?       — Да, — Хаджиме вскинул руки и резко хлопнул себя по бëдрам, демонстрируя, как его довело предложение Нагито. — Я о тебе забочусь, записываю на приëмы, рассчитываю необходимую дозу таблеток, оказываю помощь, поднимаю тебя с кровати во время фазы или, наоборот, удерживаю от необдуманных поступков, отказываюсь и спорю с врачами, чтобы тебя принудительно не госпитализировали. И всё ради чего? Чтобы… трахнуть тебя? Ты вправду так думаешь?       Грубое слово встало посреди горла мерзким иглистым комком. Нагито несколько раз прогонял монолог в голове за те секунды тишины, что ему были дозволены. Хаджиме тяжело дышал, расстроенно закрывал глаза, сжимал переносицу, пульсирующую болью от огорчения и невольного желания исчезнуть отовсюду.       — Я сам тебя об этом попросил, — известил Нагито дрожащим, надломленным голосом.       Хаджиме перестал тереть глаза и медленно убрал руку. Его отрешëнный взгляд схлестнулся с напуганным.       — Попроси кого-нибудь другого, — невзначай бросил Хаджиме и обошёл его, стараясь не касаться даже сантиметром одежды.       Нагито испуганно дëрнул Хаджиме на себя, повернул чужое лицо к своему и в панике заговорил:       — Хаджиме, я…       — Перестань, — Хаджиме отцепил ледяные пальцы и, заглушая внутри горькое разочарование, прошёл к двери.       В молчании накинул куртку, не застегнулся, пытаясь побыстрее покинуть квартиру, что стала ему роднее комнаты в общаге за последние несколько лет. Его тошнило. От каждого звука часов с большим циферблатом, от потопа мыслей, которые будто кусались и мешали сосредоточиться на чём-нибудь другом.       Стояло сухое лето. Город окрасился ядовитыми жёлтыми оттенками, невыносимая жара забивала лёгкие, проникала под кожу. Хотелось испариться вместе с лужами после единственного за месяц дождя.       У Нагито неожиданно началась мания. Хаджиме не отходил от него сутками, часто звонил психиатру для уточнения дозы препаратов — ему выписали ещё один, побочный эффект от него заставлял Нагито испытывать неконтролируемую агрессию чаще обычного. Хаджиме старался уладить возникший вопрос и упустил момент, когда во время разговора по телефону Нагито заявился в гостиную. Он потерянно оглянулся, поджал губу и, шатаясь, приблизился. Его глаза были пьяными, шальными, состояние — чумное.       Хаджиме от неожиданности замолчал, перестав описывать новые повадки Нагито после смешения антидепрессантов и антипсихотиков. Нагито перекинул ногу и расположился на его коленях, похабно улыбнулся, доводя Хаджиме до изумлëнного вздоха.       Пришлось сбросить вызов и попытаться спихнуть Нагито. Так выяснилось, что впервые за время лечения Нагито мог испытывать возбуждение. И оно было несколько необычным. Повышенное либидо при биполярном расстройстве редко поддавалось контролю, здравому смыслу, вот Нагито и вцепился в него, не соображая, шептал в ухо, что он хочет большего. Хаджиме спихнул его с колен, понял, что остужать голову поздно, и на всякий случай отошёл.       Нагито тогда обронил обидчивым голосом фразу, из-за которой Хаджиме хотелось проблеваться или вывернуть свой желудок наизнанку из-за тошноты.       «Почему ты отказываешься, если хочешь меня поиметь?»       Собственно, сейчас Хаджиме восседал на кухне временно снятой квартиры и, массируя виски, психовал. Боялся, что Нагито действительно вступит в беспорядочные половые связи, тем самым навредив своему здоровью — и физическому, и ментальному.       И ещё немного психовал, потому что не ожидал, что его поддержку и заботу воспримут как желание завалить на ближайшую поверхность.       Тошно. Неприятно до сжимающей горло злости.

***

      Нагито соображать стал больше, когда Хаджиме, сохраняя ледяное лицо, вошёл за порог пропахшей пылью квартиры. Он опускал глаза и всё пытался извиниться за своё поведение.       Хаджиме не хотел давать ему причину для самодеструкции: психотерапевт не раз настраивал Хаджиме на установку «не навреди».       Вина и стыд — основные триггеры для ослабшей после долгого приëма таблеток психики. Впрочем, не только из-за препаратов Нагито ощущал подавленность и вину, из-за которой выгрызал себя до нервного срыва.       Однако в данный отрезок времени, когда все усилия Хаджиме скрутили и выбросили в ближайшую мусорку с надписью «ну ты лох, конечно», он имел моральное право злиться.       — Как думаешь, — спросил Хаджиме с напряжëнностью в голосе, — для чего я вновь пришёл?       — Чтобы разделить мне таблетки? — Нагито пожал плечами, неотрывно наблюдая за тем, как Хаджиме делит ножом крупную таблетку на мелкие части.       — Хорошо, построю вопрос по-другому, — Хаджиме нажал ладонью на тупую сторону ножа. Под давлением таблетка лопнула, разлетевшись по столу. — Почему я каждый раз после такого возвращаюсь сюда?       Нагито шумно вздохнул.       — Потому что ты меня любишь?       Хаджиме застыл, сжимая рукоять ножа до боли в запястье. Его замутило, пошатнуло, словно он, как в детстве, пытался раскрутиться на качелях до солнышка. Нагито тихо хмыкнул за спиной.       — Прямолинейности тебе не занимать, — хрипло выдохнул Хаджиме, низко опуская голову, чтобы отыскать части таблетки.       — Прости, — бесцветным голосом извинился Нагито за всё, больше не стараясь фальшиво сыграть эмоции.       — Хорошо. Ладно. Всё нормально.       Хаджиме дезориентированно отступил от стола, кинул нож в глубокую раковину и уставился на взволнованного Нагито, на щеках которого впервые на память Хаджиме цвëл лихорадочный румянец.       — Я не знаю, что тебе сказать, — Нагито отвёл взгляд.       — Не нужно ничего говорить, — успокоил его Хаджиме, натянуто улыбаясь.       В груди от тоски сжималось сердце, но Хаджиме всё равно чувствовал себя лучше, чем когда-либо.       Уголок губ Нагито дрогнул в слабой улыбке. Настоящей, искренней.       — Спасибо, Хаджиме.