Сломленные

Страшно. Мучительно страшно даже во сне. Все эти происки подсознания снова и снова погружают Гарри в трясину страха, вызывая почти что физическую боль. Мальчишке кажется, что с ним теперь и сделать ничего нельзя. Разве что убить и бросить куда-нибудь в канаву. Периодически пальцы подростка подрагивают, а голова поворачивается с одного бока на другой с тихим стоном; в уголках глаз скапливается влага и иногда, слишком крупные слезинки скатываются по впалым щекам; губы, изодранные в кровь, дрожат и иногда вместе с хрипами он выдыхает нечленораздельно «Нт», гласный не выходит; дышит тяжело, загнанно, а сердце его то успокаивается и стучит ровно, то буквально за несколько секунд начинает отбивать по ребрам с немыслимой скоростью и силой. Карлайл в особо тяжелые моменты сновидения мальчика останавливается, смотрит на него грузно, надеется только, что сейчас он не проснется и не выдернет руку с тонкой медицинской ниткой в ней и с, не до конца зашитым, порезом. Не нанесет себе ещё больший вред… Проводить операцию подростку трудно — практически не за что зацепиться, чтобы сделать шов, но вампир справляется, снова и снова выбирая наиболее удачное места для его прокола тонкой закрученной иглой. Иногда он бросает короткий взгляд на собственного сына. После того как в городе появился Гарри Поттер, Эдвард изменился. Стоило им встретиться, и его сын перестал быть собой. Будто этот юноша забрал себе его душу, его любовь. Карлайл врач опытный, многое повидал в своей жизни, поэтому фактически уверен в диагнозе своего пациента. Осознание этого больно сжимает сердце мужчины, и он тяжело смотрит на лицо мальчишки. Такое преступление он считает наиболее мерзким из всех. Не убить, нет, у убийц все проще. Насильникам же доставляем удовольствие именно сломать жертву, показать свою силу и превосходство. Заставить жить потом с осознанием собственной беспомощности… Такие не способны на сострадание, они только лишь удовлетворяют свои желания, причиняя как можно больший вред партнеру. Людям, подвергшимся насилию сложно потом не просто продолжить жить: ради себя, родных, близких. Им сложно элементарно принять себя нового. Несомненно, после пережитого человек уже не будет прежним. Конечно, кто-то старается потом «мужаться», забыть и просто существовать, но вот воспоминания так просто не сотрешь. Кошмары быстро не уходят… Множество. Множество жертв, не обратившихся за профессиональной помощью плохо кончают… Медленно и мучительно, снедая себя изнутри; коря за слабость, не понимая, что их вины в том, что произошло нет… Ужасающая статистика, к сожалению, не врет. Чаще всего таким людям приходится нести свой груз до конца жизни, периодически мучаясь пугающими сновидениями. И никакие врачи, и лекарства не в силах тут помочь — только близкий и дорогой сердцу человек, способный вытеснить тяжесть прошлых воспоминаний новыми радостными мгновениями и безграничной чистой любовью. Когда подобное случилось с Розали, первое что она сделала — убила всех, кто посмел к ней прикоснуться. С особой жестокостью, вывалив на них всю ту боль и ненависть, которую пережила сама. А после того, как месть её свершилась, она потеряла всякий смысл… Задавалась вопросом «А что теперь?». Убив тех ублюдков, она, несомненно, получила некое облегчение, но воспоминания никуда не делись. Было мерзко даже в зеркало на себя смотреть. Только после встречи с Эмметом она более-менее начала действительно жить, а не просто существовать. Снова что-то чувствовать. Но даже несмотря на то, что рядом с ней всегда есть любимый человек, опора, это недоверие вечно будет следовать за ней по пятам. Ровно, как и тяжелый груз прошлого. Благо, она смогла переступить через прожитое, оставив прошлое в прошлом, и начать жить настоящим. — Я вколю ему успокоительного, — закончив с операцией, Карлайл достал из ящика маленький флакончик лекарства, аккуратно набирая его в шприц: — И, пожалуй, болеутоляющего. Будь с ним, чтобы когда он пришел в себя, увидел знакомое лицо. Я пойду вниз, успокою остальных. Поддерживающее похлопывание по плечу: «самое страшное уже позади, Эдвард».

***

Подросток приходит в себя резким толчком, тут же усаживаясь на белоснежном диване. Такой несуразный, неловкий и испуганный. Оглядывается по сторонам с опаской, а в глазах — пелена. Словно, смотрит и ничего разглядеть не может. Трет их раскрытой ладонью и натыкается взглядом на, сидящего напротив, Эдварда. Вздрагивает от неожиданности и отползает, упираясь руками в махровую обшивку, сталкиваясь со спинкой дивана. — Все в порядке, Гарри, в порядке. Это я. Все хорошо, ты в безопасности, — вампир старается говорить тихо, успокаивающе. Даже смотрит осторожно, украдкой бросая взгляд медовых глаз. Поттер же сначала даже не узнает его, озирается по сторонам с немым криком во взгляде и только через несколько мучительно долгих мгновений, выдыхает облегченно — узнал. Протирает ладонью лицо, немного расслабляясь в обществе Эдварда. Родная, близкая по самой сути душа тянется к нему, обволакивая, давая ощущение безопасности. Так некстати, взгляд Гарри падает на обмотанную стерильным бинтом руку, и воспоминания, вернее какие-то обрывки памяти проскальзывают перед глазами. Словно ушат холодной воды — отрезвляет. — И… Извини, я… — Тебе не за что извиняться, Гарри, — смотрит так покровительственно, а у Поттера ком в горле, не позволяющий нормально вдохнуть и удушающие слезы. «Он не должен был… Не должен был видеть меня… Таким…» Тяжелые, обременительные мысли вновь атакуют подростка, и ему хочется просто исчезнуть сейчас. Спрятаться где-нибудь далеко и глубоко, чтобы не видеть этих карамельных глаз, что смотрят так успокаивающе. — Я позабочусь о тебе, — садится рядышком и замирает тут же. Он боится. Боится все испортить, напугать Гарри, доломать его окончательно. На вампире сейчас слишком много ответственности, ведь он — единственное, почему Гарри до сих пор жив: — Обещаю, что всегда буду заботиться о тебе, — украдкой бросает взгляд на подростка, оценивая реакцию, а тот только и замер с застывшими слезами на очаровательных зеленых омутах. Смотрит так удивительно волшебно, даже не моргая практически — ещё никогда он так на Эдварда не смотрел: без страха, без опаски с чарующей привязанностью и некой благодарностью. Вампиру мучительно больно хочется развернуться и утонуть в этих колдовских глазах, но страшно спугнуть, испугать резкостью. Поэтому он сидит неподвижно — словно статуэтка, выточенная умелым гениальным скульптором. — Спасибо… — шепчет еле слышно, и, если бы Эдвард не имел чуткий слух, ни за что бы не расслышал — практически простое шевеление губами, словно вообще беззвучное. Шелест, проминаемой под коленками Поттера обивки дивана — подполз почти вплотную к вампиру и преданно уткнулся лбом в закаменелое плечо. Каллен чувствует обрывистое дыхание Гарри и неимоверную удовлетворенность от такой близости — вот бы просидеть так вечность, считая удары сердца его Гарри. Он действительно успокаивается. Вампиру становится дурно. Он так бесконечно виноват перед этим человеком… Таким чистым, светлым и совсем крохотным… Виноват со всех сторон. Ведь, заметь он неладное раньше, можно было бы этого избежать, а теперь ему даже представить страшно какие кошмары переживал Гарри в одиночку… — Где мы? — спрашивает, отстраняясь все же, отползая назад, оставляя на своем месте холодную пустоту. — У меня дома, — Каллен тоже встает и отходит в сторону, давая подростку больший простор в движениях: — Мой отец, Карлайл, хороший врач вот я и решил, что здесь тебе будет лучше, чем в больнице. Гарри отрицательно качает головой — ему стыдно за то, что доставил столько проблем. Сердце снова сжимается. Каким же осунувшимся он все-таки выглядит — бледная кожа, под глазами залегли огромные синяки, будто он не спал несколько дней, и, если честно, Каллен думает, что так оно и было. — Сколько ты уже не спал? — срывается с его языка быстрее, чем он успел подумать, поэтому Эдвард прикусывает его и тут же добавляет: — Можешь не отвечать. Поттер же повел левым плечом в сторону и действительно задумался, подсчитывая:  — Не знаю… Может пару дней… Медленно передвигается к краю дивана, свешивая ноги:  — Я хочу домой.

***

Гарри почувствовал руки: кто-то приподнял его и, через несколько мгновений, уложил, поддерживая за тощие плечи, причем еще никогда и никто не поднимал и не поддерживал его с такой ласковой бережностью. Он прислонился головой не то к подушке, не то к чьей-то руке, и ему стало легче. Туман, окутывавший его мозг, не желал рассеиваться. Он понимал только, что находится в собственной кровати. Слышал голос, странно глухой, будто доносящийся сквозь шум ветра или толщу воды, говорящий ему что-то убаюкивающее. Подросток испытал неизъяснимое облегчение: близость этого человека успокаивала, обещала защиту. Он постарался вглядеться в его лицо и узнал Эдварда. — Карлайл вколол тебе сильное успокоительное, поспи пока. Я буду рядом. За окном ярко светила луна, беловатым свечением освещая почти половину комнаты и часть лица вампира. Гарри было так уютно, так спокойно, пока Эдвард сидел у изголовья его кровати, нежно перебирая непослушные мягкие волосы. Если бы он сейчас ушел, тихо притворив за собой дверь, то в комнате сразу бы стало словно темнее, и сердце бы его упало, удрученное невыразимой тоской. — Даже когда я засну? — такой детский, наивный вопрос поддернул Поттера, вызывая толику стыда. — Я буду рядом с тобой пока я жив… — шепчет, надрывая струны его сердца. Какая удивительная заботливость, совершенно чуждая не привыкшему к такой доброте юноше, вызывала в его душе самые удивительные, не ведомые прежде чувства.

***

Такой забавно низкий, кажущийся совсем крохотным, Гарри приземлился за кухонный стол. Его синяя толстовка, очевидно, слишком большая, сползла, слегка оголив левое плечо. В ней он казался еще меньше, чем есть. — Приятного аппетита, — на стол прямо перед гриффиндорцем опустилась тарелку с чем-то невероятно вкуснопахнущим и выглядящей ничем не хуже. — Не знал, что ты умеешь готовить, — Гарри совершенно не хотелось есть, блюдо перед ним не вызывало ровно никакого желания испробовать его, не смотря на восхитительный вид и аромат. Честно говоря, он давно уже перестал ощущать какой-либо вкус: все было пресным. — У меня было много свободного времени, — Эдвард внимательно проследил за тем, как Поттер неосознанно отодвинул от себя тарелку на пару сантиметров, уткнувшись взглядом в чашку чая: — Тебе нужно хорошо питаться, Гарри, — глубоко вздохнув, проговорил Эдвард. Отблески утреннего солнца ложились на лицо вампира, словно высеченное из белоснежного фарфора, отражаясь в больших медовых глазах — у него ведь просто невероятные глаза, и к тому же очень красивые, — и порой что-то менялось в их глубинах: появлялось беспокойство, некоторая обреченность и грусть. Он не может заставить Гарри есть через силу, но и смотреть, как тот буквально тает совершенно нет сил. У Гарри же сердце как-то странно сжимается и холодеет, когда он читает все в глазах вампира. Он глянул на свои руки, сложенные в замок на коленях; рассмотрел исхудавшие пальцы и запястья и улыбнулся своей прежней улыбкой: — Запах просто чудесный! — пододвинул блюдо к себе, взял вилку и спешно отправил себе в рот первый кусочек: — А где ты взял продукты? Лицо Эдварда озарила легкая улыбка, а в глазах больше не было той невыносимой тоски: — Пусть это останется моим маленьким секретом. Через силу подросток засовывает в себя кусок за кусочком, стараясь не забывать жевать. Он совершенно не разбирал, что попадало в его рот — кусочек красного томата или сочной золотистой курочки. Никакого удовольствия от еды, скорее даже пытка: пытаться проглотить то, что совершенно не имеет никакого вкуса совсем не просто — это вызывало тошноту, застревало где-то в глотке, не желая проваливаться дальше вниз по пищеводу. Он был искренне благодарен Каллену. Столько раз тот его спасал, что Гарри в неподъемном долгу перед ним. Порой он даже задумывался, почему именно ему было дано очаровать Каллена? Мальчишка, выросший в чулане, постоянно недоедающий, не знающий что такое любовь и забота, имеющий целых ворох разного рода проблем… Разве Эдвард не достоин гораздо лучшего? Он боялся принять его любовь, хватит ли ему сил и смелости завладеть этим сокровищем? В этом и заключалась беда, это-то и язвило и мучило, это-то и вызывало и питало лихорадку, снедавшую его изнутри...