Дорога домой // The Way Home

      Райнер чувствовал себя как нечто, что кошка притащила в дом, где он жил. Он стал своего рода щитом и иногда чувствовал, что вот-вот даст трещину, но этого не происходило.       — Я дома, — оповестил он, зайдя домой.       Никто ничего не сказал. Вздохнув, Райнер пошёл на кухню, чтобы чего-нибудь поесть. Там он сделал себе сэндвич, а когда наливал в стакан молоко, услышал звук шаркающих ног и хриплого дыхания, который ни с чем не спутаешь. Он взял стакан и сел за столешницу.       — Здравствуй, — поздоровался Райнер с отчимом, который только что зашёл на кухню.       Он ничего не сказал о том, как этот мужчина посмотрел на него.       — Здравствуй, — поздоровался тот в ответ и спросил, где мать, хриплым, одышливым голосом, к которому Райнер уже привык.       Райнер ответил, что не знает. Мужчина что-то промычал и взял себе еды. Затем сел рядом. Невозможно было посадить рядом двух более разных людей.       Биологический отец Райнера ушёл, когда ему было три года, и мать снова вышла замуж. У них появилось ещё двое сыновей. Чувство тяжёлой утраты, последовавшее за безвременной смертью обоих его братьев, вынудила мистера Галлиарда срываться на Райнере и его матери. Сработал защитный механизм, и Райнер отчасти перенял манеру поведения одного из братьев, Марселя. Марсель был любимым мальчиком мистера Галлиарда. Он был сильнее всего похож на отца.       Прошло уже несколько месяцев, с тех пор как он поднял на Райнера руку. У отчима было больное сердце. Когда мистер Галлиард напал на него в прошлый раз, у него случился приступ, и он оказался в больнице. Там ему сказали, что стоит бросить пить и не напрягаться. Но он не особо прислушивался к совету.       Райнер изо всех сил старался вести себя как Марсель. Мать не останавливала его, но Райнер видел, что это причиняет ей боль. Он был уверен, что соседи слышат, как его отчим кричит во всё горло, что вместо них должен был умереть Райнер. Но никто ничего не делал.       

***

      Райнер не жил в Германии с девяти лет, переехав вместе с матерью, её новым мужем и двумя единоутробными братьями. Ему было трудно избавиться от акцента и выучить английский. Из-за этого его оставили на второй год. Он знал постыдную историю своей родины, но она по-прежнему оставалась ему родиной и останется ей до конца его жизни. Он думал на немецком, писал на немецком, в телефоне было полной немецкой музыки. Его любимыми исполнителями были Фалько, Die Ärtze и Die Toten Hosen.       По дороге в школу в тот день он обрадовался, когда в режиме случайного воспроизведения на плеере заиграла одна из его любимых песен. «Alles passiert» группы Die Toten Hosen.       Дома немецкий был под запретом, но в школе иногда проскальзывал. Дома это было опасно, но в школе в этом не было ничего страшного. Когда это случалось, друзья просили его сказать на немецком ещё что-нибудь. В таких случаях он любил говорить: «Wenn deine Großmutter Räder hätte, wäre sie eine Straßenbahn». Он говорил это с серьёзным лицом, и все думали, что это что-то крутое.       (прим.: если бы у твоей бабушки были колёса, она бы была трамваем.)       Он не гордился историей своей страны, но любил свой язык. Это была нить, связывающая его с лучшими временами.       Райнер был не из злопамятных, и его с трудом можно было вывести из себя. Но насмешки над его родным языком были верным способом это сделать.       Ему не хотелось никак реагировать на Эрена и его невыносимый характер, но пацан, похоже, хотел, чтобы Райнер его прибил.       Разница в том, размышлял Райнер, что тогда он сказал это не в насмешку. В его глазах и словах плескалась чистая злоба. Райнер думал, что, может, Эрену просто не нравятся немцы, но это звучало нелогично. У его друзей были немецкие корни. Так в чём же тогда проблема?       Последующие недели стали настоящим испытанием для терпения Райнера, особенно во время тренировок. Райнер признавал, что этот тощий ублюдок был неплох, а ещё, похоже, хотел его покалечить. Райнер был больше и физически сильнее. Чтобы заблокировать Райнера, требовалось несколько человек. Попытки Эрена атаковать были безуспешные, пока он не начал целиться в ноги. Райнер избегал реальной драки, в основном потому, что любил регби и не хотел доставлять неприятности, но этот сумасшедший сукин сын был одержим им.       Он впервые испугался перспективы наказания и попал в красный список мистера Аккермана, после того как Эрен намеренно сбил его с ног, когда проходил мимо в школьном дворе. Райнер почти упал. И тогда сдерживаемый до сих пор гнев вырвался наружу. Он схватил этого ублюдка за грудки и поднял на один с собой уровень. Его ноги почти не касались пола.       — Слушай сюда, ещё раз так сделаешь, и я разукрашу тебе рожу, — пригрозил Райнер.       Эрен схватил его за кулаки, и Райнер почувствовал, как в тыльную сторону ладоней впились ногти. Он не разжал кулаки даже тогда, когда ощутил, как выступила кровь.       Эрен бесстрашно смотрел на него.       — Так давай, блядь! — прокричал он в ответ.       И в этот момент появился мистер Аккерман.       — Вы какого хрена тут делаете, говнюки? — спросил он.       Райнер отпустил Эрена и оттолкнул от себя, заставив пошатнуться и споткнуться о край одной из цветочных клумб, в результате чего тот упал задом на куст голубой гортензии.       — Он первый начал, мистер Аккерман.       Дрожащим пальцем Райнер ткнул в сторону Эрена, который пытался выпутаться из листьев. Их друзья были недалеко и подтвердили, что это правда. Мистер Аккерман молча перевёл взгляд с одного на другого. Его ноздри раздулись, и он достал свой блокнот. Райнер почувствовал, как кровь отхлынула от лица.       — Имя и класс.       — Райнер Браун. Одиннадцать шесть.       — Эрен Йегер. Десять четыре.       Мистер Аккерман стиснул зубы и записал номера. Затем закрыл блокнот и посмотрел на них.       — На этот раз только предупреждение, потому что вы были на улице, — сказал он, — но в следующий раз, когда я поймаю вас на драке, вас ждёт наказание.       И после этого ушёл. Невероятно, насколько устрашающим мог быть этот низкий мужчина.       — Да что с тобой не так, придурок?       Райнер услышал, как Жан отчитывает Эрена, пока Микаса помогает ему подняться. Он ушёл вместе с Энни и Бертом. Было время обеда, и Берт сказал, что его мама опять приготовила слишком много еды. Она великолепно готовила, но не имела чувства меры. Они сели под большим дубом в школьном дворе. День выдался солнечный и тёплый.       — Акцент у тебя не тупой, а вот ты — да, раз подпустил его к себе, — сказала Энни, после того как Райнер в общий чертах пояснил, что происходило с той встречи в раздевалке. — Ты мог вырубить его одним ударом.       Она покачала головой, Райнер в ответ пожал плечами.       — Я не хочу проблем, но терпение у меня скоро кончится, — сказал он и шумно хмыкнул.       Тыльные стороны ладоней кровоточили. Берт протянул ему пачку бумажных носовых платков и пузырёк санитайзера.       — Спасибо.       Энни фыркнула.       — Тогда дай знать, если нужно будет ему вломить. Не откажусь от такой чести.       — Тебя накажут, поэтому нет, — твёрдо сказал Райнер. — Может, ему скоро надоест.       — Прошёл уже месяц. Ему не надоест, — спокойно возразил Берт. — У тебя из-за него точно будут проблемы, — напророчил он, — потому что похоже, что он целенаправленно лезет именно к тебе.       — Мне кажется, он не любит немцев, — понизив голос, с горечью сказал Райнер. — Я же ему даже ничего не сделал.       — Может, он расист по отношению к немцам, — неопределённо предположила Энни.       Берт поморщился.       — Это не то, Энни. Райнер белый.       — И?       — И это не то, — повторил Райнер, мотая головой, — если хочешь как-то его назвать, то лучше сказать ксенофоб или что у него какие-то предрассудки. Не расист. Расизма по отношению к белым людям не существует.       Энни пожала плечами.       — Может, и так. Семантика. Мне плевать. А вот на что мне не плевать, так это на то, что этот засранец донимает Райнера, и, возможно, мне придётся показать ему, как надо себя вести, — сказала она и улыбнулась.       В ту же секунду внимание Райнера привлекла одна светловолосая красавица, проходившая мимо.       — Ничего хорошего из этого не выйдет, — сказал Берт, качая головой, — это девушка Имир.       — Они не встречаются, — нахмурился Райнер, отводя взгляд от Хистории, — ничья она не девушка.       — Хистории тоже нравится Имир, тупица. Иначе почему она, по-твоему, пошла в чирлидерши? — Энни шлёпнула его по руке. — Но она слишком скромная и стыдливая, чтобы предложить ей встречаться, и я никогда не видела её влюблённой, но она настоящая катастрофа, — сказала она и зевнула. — Может, прогуляем уроки?       — Если попробуешь подкатить, то, скорее всего, придётся иметь дело с Имир, — добавил Берт.       Он посмотрел на Энни, которая ответила ему слабой, кривоватой улыбкой, и слегка нахмурился.       — Просто забудь про неё. Имир уже видела твои глупые взгляды. Рано или поздно она врежет тебе по яйцам, — предупредил он, после чего повернулся к Энни: — Мне кажется, это не очень хорошая идея, Энни.       Она вздохнула и прислонилась к дереву.       — Я всё равно посплю.       Райнер вздохнул.       — Ладно, — сказал он и доел обед. — Скажи маме, что было очень вкусно.       Что ж, они были правы, он не хотел иметь дела с Имир. Слишком много проблем. Это едва ли было влюблённостью, и он до боли хорошо это знал.       

***

      Энни подружилась с Райнером в средней школе. У неё не было друзей, как и у него, но не потому, что у неё был акцент — она родилась и выросла здесь. Другие дети боялись её. Дело было даже не в том, что она была грубой. Отсутствие эмоций и желания играть с другими детьми сначала сделало её мишенью для издевательств, но оказалось, что стоит толкнуть её не в том направлении — и она будет драться. А это она умела. Затем она пошла в зал, где стала оттачивать свои боевые навыки, изучая Систему.       Она подружилась с Райнером исключительно из-за того, что однажды увидела, как он потерял самообладание. Она всегда считала его никчёмным трусом, который позволяет детям издеваться над ним из-за акцента, никак не реагируя. Он что есть сил набросился на мальчика, который сделал грубый и ужасно неуважительный жест, вытянув правую руку с раскрытой ладонью перед головой. Бертольд был там, и именно он оттащил Райнера от пацана. Когда пришли взрослые, Энни вмешалась и рассказала им, что случилось, и, хотя сам Райнер отделался предупреждением, другого ребёнка временно отстранили.       Тогда она решила, что, наверное, могла бы с ними подружиться. Всё-таки в постоянном одиночестве становилось скучно. В её планы совершенно не входило влюбляться в Райнера, и она знала, что влюбилась не в того парня, потому что Райнера, похоже, не интересовали девушки. Конечно, ему ещё только предстояло сказать об этом открыто, а она не была такой дрянью, чтобы заставить его раскрыть себя. Но это было достаточно очевидно. Единственной девушкой, на которую он когда-либо смотрел, была Хистория, да и, честно говоря, только потому, что она была настоящей красавицей. А ещё Энни знала, что Хистория настолько же гетеросексуальна, насколько и Имир, а это значило, что ни насколько.       — Для гетеросексуалки, — сказал Берт, когда она указала на это, — у тебя слишком восприимчивый радар.       — Я никогда не говорила, что гетеросексуальна, — лениво протянула Энни. — У меня есть глаза, — добавила она.       Райнера тогда с ними не было. Берт позвал её поесть мороженого у гавани после уроков.       — А Райнеру пора перестать на неё смотреть.       — И начать смотреть на тебя?       Прямой вопрос Берта застал её врасплох. Она посмотрела на него и встретилась с ним взглядом.       — Не поняла?       — Ты не так хорошо это скрываешь, как думаешь, — тихо ответил Берт, поедая мороженое.       Его голос звучал напряжённо, в нём сквозила горечь, а рука дрожала.       Энни фыркнула.       — Это ещё что? Только не говори, что я тебе нравлюсь, — сказала она.       Стоило взглянуть на Берта, и всё сразу стало понятно. Она помотала головой.       — Как по мне, ты слишком размазня, извини.       Берт слегка улыбнулся несмотря на раскрасневшиеся щёки, что тоже застало её врасплох.       — Ничего страшного, потому что я знаю, что даже у меня с ним больше шансов, чем у тебя.       Она посмотрела на него, моргая.       — В каком смысле?       — Ты знаешь в каком, — ответил Берт, спокойно доедая остатки мороженого.       — Он тебе говорил?       Берт, не глядя, помотал головой.       — Конечно нет, но, знаешь, мы вместе играем в регби, и я не имею в виду, что он как-то странно ведёт себя с парнями. Нет. Но у меня есть глаза, — сказал он и снова повернулся к Энни. — Ты просто злишься, потому что он считает, что влюблён в другую девушку, а не в тебя.       После этих слов Энни хмыкнула.       — Что ж, кто бы мог подумать, — сказала она, тоже доедая мороженое. — Может, ты не такой уж и бесхребетный.       Берт пожал плечами. Энни резко оставила эту тему. Им не представилось шанса обдумать разговор, потому как прямо по улице кто-то поднял шум.       Они повернули туда головы и не без удивления увидели, как Эрен, по-видимому, пытался напасть на двух парней с бритыми головами и ужасными татуировками. Энни подумала оставить его на волю удачи. А затем увидела, как один из скинхедов направил на него нож. Она встала, и Берт поднялся следом. Они бросились к ним.       Система — это боевое искусство, предназначенное для обезоруживания и убийства. Энни была небольшого роста и точно ниже, чем тот, что держал нож, но времени нанести Эрену удар не было — она прыгнула прямо на него. Вывернула ему руку и заставила выронить нож. Ударила коленями в грудь. Обидчик схватил ртом воздух и попятился назад. Снова оказавшись на ногах, она пнула его в колено сзади и отправила в нокаут ударом в ухо. Берт был выше второго из них, и ему достаточно было всего лишь схватить его за руку и заехать по носу. Тот стал пятиться назад и упал на задницу.       Эрен дрожал, ему было страшно, но искры ненависти и гнев в его опухших глазах говорили о том, что он бы дал им нанести удар. Берт схватил его за руку и оттащил в сторону, прежде чем появился бы кто-то ещё. Эрен не сопротивлялся хватке старшеклассника.       — Что случилось? — спросил Берт, когда они отошли на безопасное расстояние.       Эрен по-прежнему дрожал. Энни скрестила руки на груди.       — Ну? — требовательно сказала она. — Мы тут целый день стоять не собираемся.       Эрен устремил взгляд под ноги. Руки всё ещё были сжаты в кулаки, его всего трясло. Рукава были закатаны.       — Почему ты не убежал? — спросил Берт, возвышаясь над ним, но голос его звучал спокойно. — Это было безрассудно, Эрен.       — Что ты им сказал, глупый пацан? — резко спросила Энни.       — Ничего я не говорил! — наконец взорвался Эрен. — Такие люди должны сидеть в тюрьме!       — Но ты не убежал, — урезонил его Берт. — Это взрослые, а не школьники. Это было ужасно опасно.       — А может, мне плевать, — заявил Эрен, глядя на него снизу вверх. — Если кто-то смотрит на меня свысока, я не буду молчать.       Его трясло от гнева, и, больше ничего не сказав, он умчался прочь.       Энни фыркнула.       — Было бы приятно услышать спасибо, — сказала она.       Поджав губы, Берт смотрел, как Эрен исчезает в толпе.       — Надеюсь, он живёт где-то рядом, — сказал Берт и покачал головой, Энни пожала плечами. — Он прав. Такие люди должны сидеть в тюрьме.       — Мы всё равно ничего не можем с этим сделать, — ответила она и похлопала его по спине. — Классный хук. Не думала, что ты так можешь.       Берт покраснел и пожал плечами. Он волновался. Прежде он никогда не обращал внимания, насколько запястья Эрена были в синяках. Большие, круглой формы, желтоватые синяки покрывали большую часть его предплечий. На некоторых из них были корочки, словно он прокусил там кожу.       

***

      Эти два ублюдочных недочеловека часто ошивались у гавани.       Эрен не жил рядом, но часто бывал там, несмотря на то что смутно осознавал опасность, в которой находился. Самое смешное, что было вовсе не смешно, как в медиа любили говорить о расизме как о пережитке прошлого. Эрен чертовски хорошо знал, что тот был жив и здоров.       С того самого момента, как переехал в Германию, Эрен знал, что он цветной.       Он знал, что отец был не того же цвета, что и мать, но тогда был ещё ребёнком. Он мало что помнил о Турции кроме ощущения счастья. И пляжа.       Но ведь они тоже были цветными. Разве белый — это не цвет? Он этого не понимал, но всё было нормально — настолько, насколько это возможно. Из-за его больших зелёных глаз и широкой улыбки люди считали его милым. Он быстро выучил язык, будучи ещё совсем маленьким, а потом у него не было мамы. В его воспоминаниях это было так. В один день у него была мама, она лежала в больнице, а на следующий день у него не было мамы. Только позже он узнает о раке.       Отец не утешал его, равно как и брат, находившийся в Германии, сын другой женщины. Его похлопали по плечу и не более того.       Внезапно он остался совсем один. В этом не было чего-то особенно плохого. Просто казалось странным, что люди высказывались по поводу цвета его кожи. Он не сильно возражал, пока не переехал в Германию, далеко-далеко от своих турецких корней, не зная по-турецки ничего, кроме «seni seviyorum». Последнее, что он слышал от матери, перед тем как её не стало.       Тут он был турком. Турком, который не знал турецкого. И ему приходилось доказывать свою «немецкость» каждый раз, когда его спрашивали, откуда он. Если он ещё хоть раз услышит «а откуда ты на самом деле», то просто взорвётся.       Единственным человеком, от которого он никогда не слышал этот вопрос, была Микаса. Она защитила его, когда в десять лет они впервые встретились, а он был готов в очередной раз расплакаться от злости.       — Он сказал, что немец, значит, он немец, — сказала она и встала между ним и высмеивающими его детьми.       Тогда у неё тоже был акцент и она не очень хорошо знала язык. До прошлого года её родители жили в Японии. Микаса выпрямилась, приготовивишись к драке, и дети, струсив, отступили. Потом, когда Эрен спросил, умеет ли она драться, она улыбнулась и ответила, что нет, но все думали наоборот, когда она делала вид, что умеет. Микаса стала Эрену первым другом, и он по-прежнему ставил её превыше остальных.       Однако это не помогло избавиться от чувства пребывания где-то между. Эрен везде ощущал себя иностранцем и был потерян.       Он думал о том, чтобы переехать в Турцию со временем, но не знал языка и не смог бы наладить взаимопонимание. А здесь его постоянно обвиняли во лжи, когда он говорил, что немец, потому что у него не было акцента. Верили только тогда, когда он называл их всеми нелестными словами, которые мог вспомнить на своём родном языке.       Единственное хорошее, что когда-либо делал для него брат, — это покупка боксёрской груши. Его искусанные руки теперь заживали немного лучше.       Ему было пятнадцать и казалось, что весь мир вокруг рушится, потому что всё менялось слишком быстро, а ему в одиночку приходилось иметь дело с чувством, что ему нигде нет места.       Его мучило одиночество. Он хотел протянуть руку, но гнев был подобен раскалённой лаве, бурлящей в голове, — и не мог. Когда тем вечером Микаса написала ему, он проигнорировал её, а когда позвонила — выключил телефон.