Дорога домой // The Way Home

      В тот вечер в конце августа Райнер вышел из дома с залитым кровью лицом. Мысль о том, чтобы умыться, не приходила ему в голову, и он не видел, куда идёт.       И в итоге оказался в тупике в той части жилого района, в которой никогда не был. Там стоял старый склад с заколоченными воротами. Дальше за ним были одни только деревья, а всё вокруг поросло дикими сорняками. Единственным источником света был мигающий уличный фонарь рядом со складом, и Райнер сел прямо под ним.       Карман оттягивала тяжесть того, что в него бросили. Он достал предмет и, поставив его перед собой, стал смотреть на него сухими глазами. Это была глиняная статуэтка Святейшего Сердца Иисуса Христа. Его голова была в крови Райнера, а человек, который бросил Его в Райнера, был в больнице. На этот раз сердечный приступ был серьёзным.       Райнера оставили дома, в собственной крови, смотрящего на закрытую дверь. А теперь он оказался в тупике у заколоченного склада под мигающим фонарём со статуей Иисуса. Щипать себя было незачем — голова и так достаточно болела, чтобы понимать, что он не спит. Но он сидел там, и он же стоял перед собой, глядя на окровавленного мальчика, сидящего перед ним. И он не знал, кто из них настоящий.       Когда он доставал телефон, то не знал, кому позвонить, поэтому не позвонил никому, но затем кто-то позвонил ему.       Эрен.       Прошёл почти месяц с тех пор, как они в последний раз разговаривали, и Райнер не знал, что ему может быть нужно сейчас, в два часа ночи, поэтому проигнорировал вызов. Но Эрен позвонил снова. И снова. На четвёртой попытке он оставил голосовое сообщение. Райнер прислонился к фонарю, чтобы послушать.       — Я переживаю за тебя, — его голос звучал напряжённо. — Конни сказал, что у вас дома что-то случилось и там никого нет. Пожалуйста, Райнер, прости, что я тогда так ушёл. Я разозлился, потому что у меня к тебе такие чувства, и я не знаю, что с ними делать. Я такой тупой, ничего страшного, если ты не чувствуешь то же самое, правда, — голос зазвучал сдавленно, и Райнер сжал телефон. — Мне невыносима мысль о том, что с тобой что-то случится. Я убью твоего отчима, если он тебя обидит, я убью его, — сказал он, и на этом сообщение закончилось.       Райнер уставился на телефон. Затем переслушал сообщение. И ещё раз. После четвёртого раза он встал и подошёл к складу.       Доски рычали, а гвозди визжали под его руками, он отдирал их одну за другой и отбрасывал в сторону. Он открыл ворота и достал телефон, чтобы осветить себе путь.       Внутри было пусто. Ничего, кроме пыли. Зачем кому-то понадобилось заколачивать досками пустое помещение?       Райнер вошёл внутрь, его шаги дробью разносились по пустому складу.       Затем он остановился и задумался о том, что же здесь было раньше и для чего бы он использовал этот склад. О том, что мог бы здесь оставить, и сжал в руке окровавленное подобие.       Казалось, именно его и нужно было здесь оставить. Райнер сухо рассмеялся, и его голос разнёсся эхом, почти безумно. Посреди пустого склада он поставил Святейшее Сердце Иисуса и посмотрел на Него. Затем вышел и закрыл ворота, после чего уже сам направился домой. Впервые за пять лет он был один.       

***

      Большую часть ночи Райнер не сводил глаз с окна. Когда забрезжил рассвет и первый лучи утреннего солнца упали ему на лицо, реальность тоже забрезжила на горизонте.       — Мне сказали, что он слишком долго не дышал, — сказала ему мать по телефону, когда он взял трубку по дороге в школу. — У него будут необратимые последствия.       — Хорошо, — ответил Райнер голосом, хриплым после долгого молчания, — что ты будешь делать?       — Мне кажется, мне кажется, мне нужно будет заботиться о нём, — сдавленно произнесла она.       Райнер сжал телефон и остановился у школьных ворот. Было ещё слишком рано. Едва миновало семь утра.       — Тебе не нужно ничего делать, — ответил Райнер, — если ты это делаешь, то только потому, что хочешь.       — Я не хочу! Но… что скажут люди, — прошептала она, словно её подслушивал Бог. — Да простит меня Бог… — она замолчала, а затем наконец сказала: — Но тебе уже восемнадцать, Райнер, ты можешь идти. Со мной всё будет хорошо.       Сжав телефон, он был вынужден сесть на ступеньки перед входом в школу.       — Бог прощает тебя, мама, — тихо сказал он. — Позвони мне потом, хорошо?       — Хорошо… — ответила она и всхлипнула. — Собирайся в школу, ангел.       Райнер вздохнул и, положив трубку, убрал телефон обратно в рюкзак. Он не ожидал, что школа будет открыта, когда поворачивал ручку, но дверь поддалась. По лицу потекли слёзы, и он застыдился их. Вслепую он побрёл по школе и спрятался в подвале, где его никто не увидит.       Он плакал не из-за себя — он плакал из-за матери, которая теперь должна была нести этот крест; из-за того, как мало его волновало падение этого человека, когда прошёл первоначальный шок. Услышав голос мистера Аккермана, он подумал, что угодил в неприятности. Однако на самом деле получил нечто похожее на отеческое утешение, хотя едва ли знал, что это такое.       

***

      Когда день закончился, он не хотел идти домой. Мать всё ещё была в больнице и сказала ему, что, скорее всего, снова останется там на всю ночь.       — А ты что здесь? — спросил Эрен, когда увидел его на автобусной остановке в восемь тридцать пять.       Райнер перевёл на него взгляд и увидел его сияющие глаза.       — Могу спросить у тебя то же самое, — ответил он.       Эрен молча сел рядом, сложив ладони, сжатые в кулаки, на колени. Молчание было напряжённым, его прерывали только проезжающие мимо машины, нарушая вечернюю тишину. Полная мыслей, голова шла кругом, но присутствие Эрена действовало успокаивающе. Когда он рассказал о случившемся Энни и Берту, то удивился их невозмутимости. И ещё больше удивился, когда Энни не моргнув глазом сказала:       — Надеюсь, что он умрёт.       Берт поморщился, но правда была очевидна: он тоже желал ему смерти. Райнер спросил, откуда они знают про отчима, и они ответили, что не знают, но зато знают, что кто-то его обижает. И что у него ни на что нет аллергии, чтобы так краснели глаза.       — Я тебе звонил, — сказал Эрен.       — Я знаю.       — Ты не ответил.       — Это я тоже знаю, я не мог. Слишком много всего было, — сказал Райнер. — Извини.       Снова наступило молчание.       — Вчера у отчима был сердечный приступ, — тихо сказал он, — сказали, что будут последствия.       — Надеюсь, что он умрёт, — резко сказал Эрен и сжал зубы.       Райнер посмотрел на него, и они встретились взглядами.       — Только не говори, что хочешь, чтобы он жил.       Райнер прикусил нижнюю губу и отвёл взгляд.       — Мама сказала, что она будет о нём заботиться.       — Тем более пусть умрёт, — сказал Эрен.       Райнер молчал. Эрен не понимал, а у него не было слов, чтобы ему объяснить. Пришёл автобус, и они сели в него.       — Всё не так просто, Эрен, — сказал он, когда они оказались внутри.       

***

      Эрен не понимал, что тут не просто. Ужасный мужик превращает твою жизнь в ад — ты его ненавидишь. У ужасного мужика сердечный приступ — ты радуешься. Всё просто. Райнер не считал, что всё просто.       Эрен сказал, что они пойдут не домой, а куда-нибудь. Райнер согласился, но выглядел отстранённым и потерянным. Эрен больше переживал, чем злился.       Он дулся и обижался целый месяц, пока Райнер всё это переживал. Досадно и жалко. Райнер был прав насчёт него — он просто чёртов избалованный сопляк. Что хорошего в том, чтобы стать выше и мускулистее, если мозгов при этом не прибавляется?       — Я плачу, — сказал Эрен, когда увидел, как Райнер достаёт кошелёк, — не спорь.       Они сели в «Макдоналдсе» в торговом центре и стали молча есть. Эрен был так расстроен, что слишком сильно рванул уголок пакетика с кетчупом. Красные капли попали на стекло перил. Райнер взял салфетку и вытер его.       — Извини, Эрен, — пробормотал он, после чего понюхал салфетку и, скатав её в шар, отбросил в сторону. — Я не хотел вываливать на тебя всё это дерьмо.       — Нет, — оборвал его Эрен, — нет, — сказал он уже мягче и посмотрел на Райнера. — Это ты меня извини.       Райнер моргнул.       — За что?       — За то, что я тупой кусок говна. Я должен был что-то сказать, — начал Эрен, уставившись на еду. — Когда Конни мне написал, мне было так страшно, что не мог уснуть, и я хотел пойти тебя искать, но и это тоже было страшно, — сказал он и укусил гамбургер, шмыгнув. — Мне никогда в жизни не было так страшно.       Райнер посмотрел на него и увидел тёмные круги у него под глазами и царапины на руках. Страшно? Ему было страшно? Эрену Йегеру было страшно?       — Тебе было страшно? — тихо спросил Райнер.       Эрен посмотрел ему в глаза, и у него задрожала губа, но он набил в рот еды и сдержался.       — Да блин, я думал, что ты умер, — сказал он горестно, — мне было до безумия страшно, я хотел прибежать, но было слишком далеко, и я целый день пытался с тобой встретиться, но не мог тебя найти, — он отпил «Фанту», и его руки дрожали, — потом я шлялся по округе, потому что не хотел идти домой и оставаться наедине с этими мыслями. Твою мать, я думал, что ты умер, — сказал он, повысив голос, — а потом я тебя увидел, и ты выглядишь так, как будто бы тебе в голову швырнули нож, и ты говоришь, что это сделал этот мудак, а потом такой «ой, всё не так просто». Да что тут не просто? — он скомкал обёртку от бургера и отбросил её в сторону. — Блин, я точно сраный ребёнок, потому я не понимаю, почему ненавидеть того, кто плохо с тобой обошёлся, — это не просто.       Райнер молча слушал тираду Эрена на немецком и невольно улыбался. Он устал, и Эрен устал, и в жизни был полный бардак, и она больше не будет прежней, и это пугало. Как он мог объяснить пустоту? Как он мог объяснить, что тяжёлое состояние этого человека не приносило ему никакого утешения? Как он мог объяснить, что чувство вины врезалось в него так глубоко, что от него невозможно было избавиться? Как он мог оправиться от травмы, нанесённой необходимостью исчерпать себя так сильно, что больше не мог себя найти? Ответом было никак. Теперь ему придётся лишь научиться жить с этим и изо всех сил двигаться дальше.       — Эрен, я ценю, что ты злишься за меня, но ты ничего не можешь с этим сделать, — сказал Райнер наконец, доедая картошку фри, и Эрен посмотрел на него, — и я тоже не могу, — пожал он плечами. — Я знаю, что он будет жить, и оставить его при себе решила моя мать. Мне остаётся только убраться оттуда, — он сделал паузу и прикрыл глаза, борясь с эмоциями, — она много всего пережила, она и я, но если он больше не сможет её обидеть… — он снова пожал плечами, — у меня больше нет причин оставаться там.       Эрен молча смотрел на него.       — Ты держался ради неё, — произнёс он, и это было утверждение, — ты позволял ему нападать на тебя ради неё.       Райнер пожал плечами. Даже если и так? Это больше не имело значения. Теперь она была в безопасности и сказала, что он может идти. Было больно и тягостно. Ему не нравилось думать о том, что она останется одна с этим человеком, но что можно было сделать, если она решила стать образчиком христианской благодетели? Жизнь — несправедливая штука.       — Ты правда… — Эрен не знал, что именно правда, поэтому просто сказал: — Ты правда сумасшедший.       — Скажи же? — отозвался Райнер с усталой улыбкой. — Это был не нож, кстати, — фыркнул он, и Эрен слушал, допивая остатки «Фанты», — это была статуэтка Иисуса.       Эрен подавился напитком.       — Что?       — Святейшее Сердце Иисуса, — ответил Райнер и рассмеялся, — и я оставил его в старом заброшенном складе в тупике.       Эрен фыркнул.       — Очень символично, да? — спросил он, и Райнер пожал плечами. — Я рад.       — Да?       Эрен улыбнулся и со вздохом отодвинул подносы.       — Да, но хотел бы я, чтобы ты мне больше не нравился. Не уверен, что чувствую по поводу того, что влюбился в сумасшедшего парня, который оставляет Иисуса в пустом складе, — сказал он. — Что, если ты то же самое решишь сделать со мной? Не уверен, как я буду себя чувствовать.       Райнер весело усмехнулся. Эрену удалось поднять ему настроение своим гневом и забавными комментариями. Их взгляды встретились, и Эрен увидел его улыбку.       — Прости, что я сумасшедший. Я бы не стал делать так с тобой. Ты же не Иисус, — он сделал паузу и шмыгнул, — и ты мне тоже нравишься.       Эрен хмыкнул. Затем улыбнулся в ответ и облизал губы.       — Значит, мне снова можно будет тебя поцеловать?       Райнер с улыбкой пожал плечами.       — Может быть, — сказал он.       Эрен помотал головой.       — Я не хочу может быть. Я хочу да или нет, — потребовал Эрен.       Райнер рассмеялся, поднимаясь с подносами в руках.       — Да, — ответил он и увидел, как лицо Эрена просияло, — тогда никакой неоднозначности.       — Никакой, только да или нет, — сказал Эрен, следуя за ним. — Давай пойдём в кино, — предложил он, когда Райнер выкинул мусор и убрал подносы.       — Чтобы ты мог меня поцеловать?       Эрен широко улыбнулся.       — Именно, я не хочу ни с кем делиться твоими милыми розовыми щёчками, — сказал он, и Райнер поморщился. — Что? Это правда. Ты охренительно милый, а я жадный ублюдок. Я не хочу, чтобы кто-то ещё это видел.       Щёки Райнера порозовели. Эрен драматично ахнул и схватил его за руку.       — Бежим! Начинается!       Райнер фыркнул, когда его потянули за собой, зная, что Эрен нарочно придуривается, чтобы ему стало лучше. Хотя это была правда. Эрен был жадным и считал, что Райнер очаровательный, когда краснеет.       Будущее было туманным и пугающим, но у него были друзья. У него был Эрен. И сегодня вечером он позволит себе побыть счастливым.       

***

      Эрвин изо всех сил старался сохранять невозмутимый вид, когда спустя пару недель Леви сообщил ему, что Райнер поживёт с ними какое-то время. Конечно же, он был в курсе его сложной ситуации дома и чем всё обернулось. Но он никак не ожидал, что Леви заберёт Райнера к ним. Безусловно, Эрвин был рад Райнеру, и сказал об этом сразу же, как стало ясно, что мальчик будет жить с ними, пока не получит образование. Дело было в том, что это решение принял Леви. От этого Эрвину захотелось задушить его в объятиях, таких же больших, как сердце Леви.       Разумеется, Райнеру сообщили о том, что Эрвин и Леви — пара. Он был мальчиком неловким, но сумел сказать, что благодарен за их доброту и тоже не гетеросексуален.       Однако Эрвин всё же не мог сдержаться. Райнер был здесь, с ними, очень смущённый, но Эрвин находил это умиротворяющим. Словно настоящий дом.       — Мне казалось, ты говорил, что не хочешь детей, Леви, — сказал Эрвин в их первый совместный ужин втроём, — а потом усыновил мальчика.       Райнер ел молча, опустив покрасневшее лицо.       Леви многозначительно посмотрел на Эрвина.       — Он почти мужчина, — вступился он, — и ему нужен был дом. Ты же сам рассказал мне о всём этом дерьме, а у нас много места, — сказал Леви и сделал глоток вина. — Я всегда помню, откуда я сам, а он хороший ребёнок.       Эрвин нежно улыбнулся.       — Я знаю. Просто я считаю, что у тебя такое же прекрасное сердце, как и ты сам, вот и всё, — сказал он.       Леви цыкнул и вздохнул. Эрвин посмотрел на Райнера, у которого горели уши.       — Не стесняйся, Райнер. Мы всегда такие. Надеюсь, что ты привыкнешь, — сказал он и добавил: — Если что, мы всегда рядом, хорошо? Только скажи, если тебе что-то нужно.       Райнер быстро кивнул и посмотрел на своего учителя английского, который улыбнулся ему и похлопал по плечу.       — Хорошо, сэр.       — Никаких сэров в этом доме, — сказал Леви, хмурясь. — Здесь мы зовём друг друга по имени.       Райнера переполняли эмоции. Когда он позже написал друзьям, они были рады слышать, что всё в порядке. Маме он тоже сообщил, что с ним всё хорошо. Она продолжала держаться.       А потом Эрен рассмешил его, заявив, что никогда не видел двух настолько влюблённых в друг друга взрослых.       — Теперь у тебя будет двойной опыт общения с папой, — говорил он по телефону, и Райнер усмехнулся, — раз у тебя его не было. Я думал, что мистер Аккерман нас стукнет, когда он подошёл, но оказалось, что он просто хотел тебя усыновить, — они оба рассмеялись. — Мне кажется, там ты будешь счастлив, детка.       — Да, мне тоже, — сказал Райнер и улыбнулся.       Дорога в этот дом была ухабистой и болезненной, но теперь он чувствовал себя так, словно наконец-то куда-то прибыл. Словно был вознаграждён за свои страдания. Райнер знал, что сможет здесь исцелиться. Надо будет только привыкнуть к их старым песням. The Drifters допели «The Good Life». Быть может, привыкнуть к ним будет не так уж сложно.