Тёмная Диада

Чувство ревности часто оказывается лишь стремлением к безграничной власти над действиями и поступками другого. Марсель Пруст

18 августа, 1938 г Пятница

      Череда дождей неумолимо пела Лондону свою монотонную, вязкую песню, отстукивая навязчивый ритм по карнизу окна моей комнаты. Я неторопливо раскладывал конфискованные у Айрин камни на подоконник. Всё должно быть в идеальном порядке.       Когда Айрин заявила, что будет коллекционировать никому не нужную гальку, я почему-то подумал, что камешки будут хотя бы разными. Оказалось — всё до банального просто: белоснежные, разной формы, но одного, пугающе стерильного цвета. На вопрос, пополнится ли эта коллекция, последовал резкий, почти оскорблённый отказ. А на «почему» — загадочный ответ: «Даже Будда сидел под смоковницей, на которой покачивались семь плодов». Пришлось лезть в энциклопедию, чтобы узнать, кто такой этот Будда.       Иногда я задавался вопросом: откуда в голове Айрин столько мифов, древних символов и нелепых баек про фантастических тварей? Однажды она всерьёз пыталась убедить меня, что боггарты — это не выдумка, а чистейшей воды реальность. Если уж говорить начистоту, единственный боггарт в моём окружении — это она. Хотя вслух эту мысль я, разумеется, не озвучил. Айрин, как и обычно, не привела ни одного доказательства, кроме упрямо-сияющего взгляда и какого-то внутреннего права на правду.       Она и правда была особенной. Такой же, как я — неправильной, вырезанной не по шаблону. Но её сказки… иногда они звучали так, что услышь их миссис Коул хотя бы краем уха — в приюте Вула появилось бы сразу два кандидата на госпитализацию в дом для больных разумом. И, боюсь, нам обоим выдали бы одинаковые рубашки — с застёжкой на спине.       Чёрно-белая фотография скалистого берега, окружённого бесконечными, вечно тревожными водами, давно перекочевала за ржавую железную трубу отопления. Я принёс её с пляжа, где мы были с ребятами этим летом, хотя место на снимке мне так и не довелось увидеть. Возможно, оно и впрямь существует — затерянное где-то среди волн, на краю мира, где нет ни людей, ни времени.       — Том, — оживлённый голос прозвучал одновременно со скрипом приоткрытой двери.       — Тебя не учили стучаться? — буркнул я, не оборачиваясь. Фотография, как назло, никак не хотела держаться в своём новом, якобы надёжном, убежище за трубой.       — Прости, — машинально отозвалась Айрин, не особо стремясь звучать искренне. — Я хочу тебе кое-что показать! — Она всеми силами пыталась держать голос в узде, но торжественное волнение всё равно лезло наружу.       — Наконец-то, – проворчал я.       Фотография наконец-то надёжно застряла между стеной и трубой. Я окинул свою импровизированную композицию одобрительным, почти нежным взглядом. Лишь после этого я наконец обернулся.       — Такого ты точно ещё не видел, — выпалила Айрин, но последние слова прозвучали едва различимо: весь воздух, похоже, она потратила на первые два.       Я наградил её самым скептическим взглядом, на который только был способен. Айрин мотнула головой в сторону выхода и исчезла в коридоре, оставив за собой распахнутую дверь — как приглашение, как вызов. Я ещё раз бросил взгляд на подоконник и трубу. Улыбка сама собой скользнула по лицу. От вида фотографии стало странно тепло, как будто в этом унылом, промозглом мире вдруг развели огонь.       Дождь всё так же стучал по карнизу — методично, бесчеловечно. Серая кирпичная стена снаружи выглядела как нечто живое, угнетённое и вечно молчащее, будто осознавшее собственную обречённость. Плевать. Я буду смотреть на эти чёрно-белые волны, разбивающиеся о неприступные скалы, и грезить — однажды я туда попаду.       Громкий лязг и глухой удар. За ним — раздражённое ворчание, очень даже узнаваемое. Вот оно, наконец! А я уже было подумал, что она никогда не запнётся об этот выбившийся квадратик кафеля. Я вышел в коридор как раз в тот момент, когда Айрин скрылась за поворотом. По гулким звукам стало ясно — она уже спускается вниз. Медленно пошёл следом. Ногой пододвинул злосчастную плитку обратно, слегка раздражённо. Айрин, чёрт бы её побрал, определённо нуждается в перевоспитании. То платье в грязи, то сандалии в пыли, то пол чуть не сломала и не считает нужным исправить. Ведёт себя так, будто… будто ей действительно можно всё. И с чего такая дерзость? Когда она так осмелела?       Размышляя о том, что, возможно, её уверенность — это побочный эффект моего собственного присутствия, я шаг за шагом спускался вниз. В проёме парадной двери на миг мелькнули две тёмные косы — и исчезли.       «Только не на улицу… Там же льёт!» — раздражённо подумал я, распахивая тяжёлую дверь.       Айрин стояла под козырьком, как будто ждала меня всю жизнь, спокойно и терпеливо. Ветер трепал подол её платья, дождь барабанил по крыше, и в её глазах плескалось то самое — дурное, неистребимое предчувствие.       — Бегать босиком по лужам я больше не буду. Один раз попробовал — мне не понравилось. Спасибо.       Айрин громко цокнула и метнулась за угол здания. Я нахмурился и сильнее закутался в пиджак. Что бы это ни было — с самого начала идея казалась откровенно глупой. С недовольным видом я потрусил следом. Откуда в этом маленьком теле, больше похожем на полуживого вампира, столько энергии — загадка. Айрин уже копошилась у самой земли, в кирпичном закутке. Капли дождя, стекая по карнизу, с глухим стуком ударялись о землю, тут же отскакивая обратно и попадая на её худые ноги и тёмный подол платья. Она молча поманила рукой, не удостоив меня и взглядом. Я медленно подошёл, наклонился, заглядывая в темноту оконца, ведущего в подвал, давно заваленный хламом и забытый всеми. За редкими железными прутьями решётки виднелось нечто… огромное.       — Ничего себе… — прошептал я.       Крупная, массивная змея, длиной метра три, не меньше, лениво раскинулась и наблюдала за нами. На её желтовато-оливковом теле извивались тёмно-коричневые пятна — крупные, различной формы, складывающиеся в сложный узор. Через глаз проходила тёмная полоса, тянущаяся от ноздрей и переходящая в пятна на шее. Другая — шла от глаза вниз, пересекала верхнегубные щитки. А на верхней части головы — стрелообразное пятно, словно метка. — Ззздравстуй, — зашипела она.       — Здравствуй… Откуда ты здесь? — я не смог скрыть удивления в голосе. Как она вообще могла тут оказаться?       — Сссовсем ссслучайно… Отбилась от цирка… — питон чуть повёл головой.       — Тебе нужно уползать отсюда, пока тебя не заметили остальные… Они жестоки. Они убьют тебя.       — Я зззнаю… Мне нужны сссилы. Я хочу есссть.       Айрин переводила взгляд с меня на змею, затем резко подняла голову и выпалила:       — Я знаю, что делать.       Шум торопливых шагов донёсся мгновенно. Куда она опять понеслась?.. Я вежливо склонил голову перед величественной, по‑настоящему красивой змеёй и устремился обратно в приют, едва не теряя из виду Айрин. Пришлось ускорить шаг.        Винтовая лестница наверх — думал, что она спешит в свою комнату. Но вместо этого Айрин вдруг свернула на второй этаж. Я уже почти дошёл до своей двери, когда услышал громкие голоса из комнаты под номером 20. Пришлось вернуться назад. Дверь была закрыта не до конца — я прижался к холодной стене и замер, чтобы послушать.       — Билли, я сказала, — голос Айрин был тихим, почти ласковым, но в нём звучала такая уверенность, такая несгибаемая угроза, что у любого по спине пробежал бы холодок.       — Айрин, нет! Я всё расскажу миссис Коул! — мальчик дерзко пошёл на конфронтацию. Глупец. В ответ раздался звонкий, ледяной смех.       — Билли, милый, если я сказала отдать – значит ты отдашь.       — Нет!       Глухой грохот — будто что-то упало. А затем снова смех. Жуткий, слишком взрослый, слишком холодный для одиннадцатилетней девочки.       — Я сказала, отдай! — взвизгнула Айрин. В этот раз ярость в голосе была оглушительной.       — Нет! — истошно завопил Билли Стаббс.       Звуки борьбы, обрывки детских голосов, шарканье по полу — пора вмешаться. Я толкнул дверь.       Картина перед глазами была почти театральной: Айрин и Билли — ровно в центре комнаты, будто по команде. Билли сидел на полу, мёртвой хваткой вцепившись в одну сторону клетки. С другой стороны с яростью тянула Айрин. Её щёки вспыхнули ярким румянцем — впервые я видел её такой живой. Не как обычно: не бледной, мрачной и призрачной, будто тень сама себя. Сейчас же она была... красивой. По-настоящему. Не похожей на упыря, живущего в беспросветной пещере.       — Билли, прекрати! — прохрипела Айрин, зло и срываясь на шипение.       Но Билли лишь замотал головой, как заведённый. Его удивительная способность превращаться в спелый помидор каждый раз меня всегда поражала.       — Это мой кролик! — взвизгнул он, как будто от этого что-то могло измениться.       Даже на моё появление Билли отреагировал бесстрашно — до последнего защищал своего питомца. Интересно, кто победит? Напряжение в комнате было таким плотным, что казалось, ещё немного — и вся эта живая скульптура лопнет, как перетянутый шарик. Я спокойно прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди.       Грохот. Клетка рухнула на пол. Дверца распахнулась. Маленький белый кролик, пушистый как комок ваты, отпрыгнул в угол, явно в состоянии сильнейшего стресса. Я медленно подошёл и осторожно поднял его.       Комната застыла в тишине. Только тяжёлое, прерывистое дыхание двоих напротив нарушало её. Я провёл рукой по мягкой шерстке — животное мгновенно успокоилось. Удивительно, насколько быстро они мне подчинялись… без малейшей дрессировки.       Билли замер, точно не живой. Айрин довольно улыбнулась.       — Вот и всё, Билли! — Айрин одёрнула подол платьица, закинула косы за спину и с величественной, почти плывущей походкой направилась к выходу, где стоял я.       — Билли, идём! — позади раздался голос. Кто-то остановился за моей спиной. — Что тут происходит?       В комнату медленно вошёл Эрик Уолл, друг Билли Стаббса. На его лице читалось откровенное удивление и лёгкое замешательство.       — Она хочет забрать моего кролика! — тут же воскликнул Билли, указав на Айрин пальцем. Ах, Билли... показывать пальцем — дурной тон.       Эрик окинул Айрин недобрым, изучающим взглядом, потом перевёл глаза на меня.       — Я всё расскажу миссис Коул. Отдайте кролика, — если бы он не сглотнул в самом конце фразы, можно было бы даже поверить в его решимость. Вступать со мной в конфликт ему, похоже, совсем не хотелось. Но с Билли они были друзьями.       — Нет! — резко возразила Айрин.       Я молчал. Нужно было принять решение. Один-единственный вопрос зазвучал внутри: а что в этой ситуации выгодно лично мне?       — Да, Айрин! — продолжил Эрик, поднимая с пола своего друга.       — Нет! — вскрикнула она ещё раз, бросив на меня взгляд. Прямой, обиженный, отчаянный.       Она понимала — решение за мной. Пожалуй, выбирая между Билли и Айрин, вторая казалась куда интереснее. Я медленно покачал головой. Багровый оттенок, было сошедший с лица Билли, вновь нахлынул с новой силой. Он резко дёрнулся вперёд и со всей злостью толкнул Айрин. Не ожидая такого выпада, она не удержалась на ногах и полетела прямо на меня. Машинально я выпустил кролика из рук и успел поймать её, спасая от удара о стену и бетонный пол. Её эмоции сменились буквально на глазах. Ярость вспыхнула, точно пламя, в изумрудных глазах. Сдавленный вопль — и она сорвалась вперёд, готовая выдавить глаза мальчику напротив прямо голыми руками. Пара заветных шагов — и Билли труп. Маленькие руки тянулись вперед.       Гнев сменился гадким привкусом фрустрации. Худенькие ножки нервно дёрнулись уже в воздухе и больно ударили меня в бедро. Горькое разочарование разъедало сознание, ютившееся за смольной копной. Айрин захотелось сильно закричать. Фигуры мальчиков начали отдаляться.       — Если этот кролик не мой, то он не будет и твоим, Билли! — прошипела она сквозь зубы, со всей силой вцепившись в нижний край моего пиджака.       Я вышел в коридор, не торопясь, затем медленно повернулся к мальчикам, чтобы закрыть дверь.       — Надеюсь, вы всё услышали, — спокойно проговорил я, а затем одним движением одёрнул подол платьица, прикрыв детские — но всё же девичьи — бёдра. Поправил хрупкое тело, закинутое на плечо, и направился прочь.       Айрин обмякла, смиренно принимая волю судеб. Точнее — мою волю. Она отпустила пиджак, безвольно свесив бледные руки и голову вниз. Затем слабо ударила меня по ягодице и что-то недовольно проворчала — казалось, словно на другом языке.       Только в комнате я поставил её на ноги. Она тяжело вздохнула — так, что можно было поверить: от досады и вправду умирают.       — Том, зачем?       — Потому что это был бы глупый поступок, Айрин. Тебе стоит поблагодарить.       Она ничего не ответила — только села на край кровати, положив руки на стол, куда вскоре склонила и голову. Я молча опустился рядом.       — Красивые, правда? — тихо проговорила Айрин, разглядывая камни на подоконнике.       Чёрные косы растрепались. Я аккуратно начал расплетать ту, что была ближе ко мне. Кудри заструились по хрупким плечам.       — Красивые, — выдохнул я.       Грудную клетку сдавило, будто кто-то надел на неё железные обручи — и начал медленно стягивать. Тяжело было дышать. Пальцы запутались в густоте её локонов, которые я не был готов выпускать. Никогда.       — Айрин, ты всё ещё хочешь найти родителей?       Я пристально наблюдал за ней, не желая упустить ни малейшего проявления настоящих эмоций — в лице, в жестах, в дыхании. Айрин вдруг выпрямилась, напряглась всем телом, а затем медленно повернула голову ко мне. Брови нахмурены, глаза — как потухшие угли.       — Том, я хочу знать, кто я. И что со мной случилось. Порой кажется, будто я родилась в этом приюте. Но мы же оба понимаем — это не так.       — Если ты хочешь это знать… значит, ты не хочешь здесь оставаться.       — А ты хочешь? — усмехнулась она, но без тени веселья.       Конечно, я меньше всего хотел жить в поганом приюте. Почему моя мать пришла именно сюда? Бросила меня тут? Как можно было быть такой слабой?.. По коже прошли неприятные мурашки. Я не мог ничего поделать с этим фактом, который всегда вызывал чувство тошноты. Однако здесь и сейчас меня волновала Айрин, которая давала повод задуматься, что она такая же, что она просто сбежит, как только её родители появятся на пороге.       — Не хочу, — тихо ответил я, поправляя ускользающую прядь с её плеча.       — Вот и я не хочу, — твёрдо сказала Айрин, и в её голосе впервые прозвучала настоящая уверенность.       Сердце рухнуло в пятки. На миг всё вокруг словно провалилось в темноту. Значит, я прав. Импульс — тёмный, всепоглощающий — захватил сознание и полностью овладел мной. Пальцы вцепились в копну густых волос, и я резко дёрнул, подтягивая Айрин ближе к себе.       — Ай, Том! — вскрикнула она, вцепившись тонкими, почти прозрачными пальцами в мою руку. — Что ты делаешь?!       — Если кролик не достался тебе, значит, он не достанется никому, — процедил я сквозь зубы, склонившись к самому уху этой упрямой девчонки.       Глаза в глаза. Она замерла, перестав сопротивляться. Я уловил, как её сердце забилось чаще. Неужели… страх? Моё лицо застыло в неподвижной гримасе, подчеркнутой приклеенной улыбкой, больше похожей на звериный оскал. Значит, я единственный, кого она боялась в этом приюте? Правильно, Айрин. Всё-таки ты умна. Я резко оттолкнул её хрупкое тело на кровать, с какой-то уродливой заботой проследив, чтобы она не ударилась слишком сильно. Не оборачиваясь, я покинул комнату, растворяясь в объятиях сумрачных коридоров этого унылого, пахнущего сыростью кирпичного здания. Видеть её не хочу.       В конце коридора, у самой лестницы, возилась мисс Блэр — она зажигала последнюю керосиновую лампу. До отбоя оставалось ещё минут десять, так что я вполне успевал спуститься вниз и сделать такой желанный глоток ночного воздуха. Здесь и сейчас он был мне жизненно необходим.       Я уже открыл рот, чтобы изречь вежливое вечернее приветствие — почти машинально, как это делают все приличные мальчики, — как вдруг за её спиной появился Билли Стаббс.       — Я всё рассказал миссис Коул, Том, — пропищал он.       Как же Билли осмелел с последнего конфликта в начале лета… Есть ли смысл в милосердии, если люди не понимают его? Он явно не учёл одного: я был в отвратительном расположении духа. Кулак сжался так сильно, что костяшки начали белеть, а губы превратились в тонкую полоску. Нельзя отвечать. Медленный выдох.       — Добрый вечер, мисс Блэр, — мило улыбнулся я, излучая безупречное обаяние. Я даже чуть наклонил голову, любезно. Белобрысого клопа решил проигнорировать.       — Ты душевнобольной, Реддл, — прошипел Стаббс сквозь зубы, когда я проходил между ним и нянькой.       Натянутая струна эмоций лопнула. Я мгновенно схватил его за грудки и со всей силы впечатал в холодную кирпичную стену.       — Отвали, Стаббс! — прошипел я прямо ему в лицо. — Просто отстаньте от меня! Думаешь, я не слышу ваши гнилые мысли? Думаешь, я не замечаю, как вы смотрите? Довольно!       Он завопил. Не просто закричал — завопил, как будто я вонзил ему нож. По-настоящему. Паническое, рваное, мерзко-серое нытьё, от которого хотелось завыть уже мне. Мисс Блэр кинулась разнимать нас, как и полагается взрослым, ничего не понимающим людям.       — Реддл, прекрати немедленно! Стаббс, марш в свою комнату!       Позади послышались торопливые шаги. Я тут же обернулся. Айрин спешила на третий этаж. Одна коса аккуратно заплетена, но вторая — лишь взъерошенная копна кудрей, развевающихся от резких движений. Она ни разу не взглянула в мою сторону. От этого стало только хуже. Кровь прилила в лицо. Такое чувство, что я попал в тиски. Воздух кончился, и удушье, казалось, вот-вот оборвёт всё внутри. Я с силой оттолкнул мальчишку, развернулся и направился к себе.

☾

      На следующий день я проснулся поздно — почти к самому завтраку. Жутко хотелось спать, но я всё же привёл себя в порядок и поспешил в столовую, где остальные давно сидели на своих местах. За ближайшим к входу столом примостился Билли со своим другом, Эриком Уолли. Первый выглядел поникшим и, кажется, даже не притронулся к еде.        Мой взгляд тут же устремился к угловому столику, за которым сидела тёмноволосая девчушка, покачивая ножками — они всё ещё не доставали до пола. Завидев меня, она слабо улыбнулась и помахала рукой, приглашая подойти. Моя еда уже ждала на столе.       — Доброе утро, — сухо бросил я.       — Доброе утро. Я ждала тебя… И принесла твою порцию, — Айрин мягко улыбнулась.       — Спасибо. — Я взял ложку и без всякого интереса воткнул её в густую кашу.       — Том, я хотела сказать… — начала она осторожно, следя за каждым моим движением. — Даже если мои родители живы… Я не уйду без тебя. Слышишь? — Её ладонь легла поверх моей, на левую руку.       — Как и если за мной придёт мой отец. Я уже говорил тебе. — Я ответил без эмоций.       — Я помню.       Я смотрел в своё искажённое отражение в ложке. Вчерашние ощущения — её готовность уйти, бросить меня, как это когда-то сделала моя… мать — отозвались слабым эхом. Если озвучу это вслух, она испугается, отдалится. А я потеряю и контроль, и её доверие. Молчать. Нужно молчать.       Айрин покачала головой, и её тонкие пальцы сильнее впились в мою руку. Я опустил ложку в тарелку и наконец посмотрел в её лицо — уставшее, измождённое. Её глаза были опухшими.       — Ты что, плакала?       — Нет! — Айрин тут же улыбнулась. — Просто проснулась ночью… из-за странного скрипа в коридоре. А потом долго не могла уснуть.       Я промычал что-то нечленораздельное в ответ и принялся за еду. Идиллия была внезапно нарушена — по коридору с другой стороны столовой пронёсся пронзительный крик мисс Блэр. Он доносился откуда-то из-под лестницы, из закутка, где хранились ведра и швабры.       Миссис Коул, выронив белое полотенце прямо на стол, вскочила и кинулась в сторону малого холла. За ней тут же рванули дети, гремя посудой и опрокидывая стулья. Вся столовая загудела, будто пчелиный улей.       Мы с Айрин молча переглянулись. Не сговариваясь, встали из-за стола и, не спеша, пошли следом.       В тесной, плохо освещённой каморке стояла бледная, как мел, мисс Блэр, закрыв лицо ладонью, будто желая стереть увиденное. Под самым потолком, на стропилах, висел мёртвый кролик — тот самый, что принадлежал Билли Стаббсу. Его белоснежная шерсть, теперь тусклая, казалась зловеще светящейся в полумраке. Миссис Коул застыла, уставившись на безжизненное тельце с выражением неподдельного ужаса. Дети, заполонившие проход, замерли, будто окаменели — кто с открытым ртом, кто с руками, судорожно сжимающими чужие локти. Вдруг раздался громкий, сдавленный всхлип. Кто-то из младших не выдержал, всхлип перешёл в истеричный, надрывный плач. Следом — топот по лестнице вверх. Несколько детей, потрясённые увиденным, бросились в свои комнаты, рыдая навзрыд.       — Но как? — прошептала миссис Коул, рассматривая потолок с застывшим на нём ужасом. — Как можно было забраться так высоко… Он же не мог повеситься сам.       — Что там? Вы нашли моего кролика? — раздался писклявый голос Билли Стаббса. Он с трудом растолкал оцепеневших детей, пробираясь ближе.       Тишина.       Билли завопил, захлёбываясь истерикой:       — Это ты, Реддл! Это ты его повесил!       Я медленно повернул к нему голову. Мой взгляд был пустым, холодным. Прямых улик, указывающих на мою хоть малейшую причастность к этой смерти, не было.       — Я, по-твоему, умею летать? Или могу приказывать зверям? — спокойно проговорил я, не отводя взгляда. — Ты идиот, Билли.       Айрин безмолвно смотрела на повешенного кролика, ни разу не моргнув. В её взгляде не было ни страха, ни жалости — только ледяное равнодушие, будто вся сцена перед ней была чем-то обыденным, заранее предсказанным. Она медленно потянулась к моей руке и крепко сжала ладонь, как будто подтверждая нечто важное — наше молчаливое единство. Ни слова не говоря, она развернулась и повела меня за собой прочь, сквозь оцепеневшую толпу. Мы покинули кладовку, не желая больше слышать ни истеричных воплей, ни нелепых, ничтожных обвинений.       — Куда вы собрались?! — взвизгнул Билли, голос его сорвался, и он разрыдался. — Это ты, Реддл… — всхлипывал он, вытирая кулаками слёзы. — Или твоя подружка… — добавил он едва слышно, давясь солёной водой.       Билли Стаббс потерял любимого питомца, которого безжалостно повесили. А ведь тот был отдушиной и радостью в этой ужасной серой реальности, клеймённой отсутствием тёплой материнской и отцовской любви.       С полным безразличием к страданию мальчика-сироты Айрин, сжав мою ладонь сильнее, апатично произнесла:       – Praesumptio innocentiae.