Евгеника или обмен?

      Неожиданный гость приехавший в Берлин так взбудоражил младшего немца, что он места себе не находил. Брат Веймар наконец-то решил познакомить его со своим союзником СССР, который по удачному стечению обстоятельств, также приехал в Берлин. Рейх уже порядком наслушался историй о внешности, характере и стране этого воплощения. Образ получился солидный. Строгий, пугающий, огромный, словно медведь-славян без тени эмоций и с железным взглядом. По сути, он не так далеко ушёл от привычного образа Союза, но этот образ был обычным, стандартным. То, что он показывал другим, но только не близким. Близкие знали, что эмоций пусть и скупо, но он способен выражать. Улыбка тоже явление редкое, но не невозможное. Для Тройки эта встреча была не то чтобы долгожданной, но ему и вправду был интересен этот — Союз. Он единственный, о ком брат отзывается хорошо, в отличии от других стран. А уж Веймар мог определить хороших людей. Интуиция у него что надо. Поэтому, да, СССР был довольно интересен. И не только ему одному, но и его жене, которая также наслушаюсь историй с собрания стран, которое, увы, запрещено посещать людям и другим не созванным или неполноценным воплощениям. По крайней мере, если это был не наследник или другой правитель. На наследника Рейх не походил, им оказался его старший брат. Неполноценным его тоже не назовёшь, он всё-таки пусть и воплощение, но пока не олицетворяет страну. То есть, его время ещё не пришло, а значит и смысла присутствовать на собраниях нету. И нацист не был колонией, да блин, он даже не был воплощением какой-то части территории, как например союзные республики в составе СССР. Официально, он никто, лишь младший брат и помощник.       Это было отчасти неприятно, но зато это давало Рейху свободу действий. Никаких ограничений, никакой волокиты бумаг и возможность завести отношения не переживая насчёт того, как это отразится на будущем страны. Вся эта участь оказалась на плечах довольно молодого Веймара, но он справлялся. Первые десять лет были кошмаром, голод, обесценивание и уровень преступности. Но начиная с этого, а именно 1926 года, начался обильный подъём. Все дела стали идти как по маслу и фриц не мог не радоваться за брата. Что могло пойти не так? Разве что война? Вряд ли. Сейчас это никому не выгодно, так что о безопасности пока что можно не переживать. Особенно после войны 1914–1918 года. И немец никогда бы не подумал, что приехавшее воплощение застанет именно эту картину. Лучше бы он этого не видел.

***

— Вruder, ich bin hier... Oh... Hallo. Брат, я тут... Ой... Здравствуйте.       Фриц зашёл видимо не вовремя, когда понял, что застал разговор своего брата и того самого воплощения. Да уж, внушительная внешность. Он выглядит примерно также, каким он и представлял русских. Высокий, крупный, даже несмотря на то, что сам Тройка и так был под метр восемьдесят. А это не мало. Но по сравнению с ним, нацист выглядел слабо. И конечно же, по стереотипам, русский был без тени эмоций в глазах, но по своему красивый и НЕ высокомерный. В его взгляде не было ничего из того, как смотрят на них к примеру Британия с Францией. От тех двоих прямо таки разило отвращением, а вот у него — ничего. Казалось, для Советского Союза это не больше чем работа, что правильно. Эмоции здесь излишни. И именно за это своё безразличие, коммунист немного поднялся в глазах младшего немца. Для СССР знакомство получилось также нежданным. Он лишь временно согласился по просьбе Веймара остаться в его столице и обговорить все детали у них. Особенно его достало слушать все эти рассказы о младшем брате, невестке и племянниках. Особенно последних. Ни на минуту не затыкался, поэтому можно сказать, Союз знал о них даже больше чем те, кто хоть раз видел этих двоих. Но не сказать, что русскому это не ненравилось. А вот болтливость Республики очень даже.       Союз повернулся и встретился с этим, так называемым — Германский Рейхом. О чудо светлом, добром и невероятно любимым младшим братом. Он прям уверен! У Вея точно братский комплекс! Иначе как объяснишь эту манию. А вот судя по глазам самого фрица, тот был более сдержанным. Может даже и по адекватнее старшего. Вон какой вежливый. Он ожидал увидеть капризное воплощение, избалованного своим старшим братом. Но видит абсолютно сдержанного, уверенного и строго в глазах немца. Он взрослый и уже не ребёнок. Может даже и пережил чего похуже. Совет заинтересовался. Да, как можно не ждать встречи с тем, о ком твой союзник тараторит при каждой встрече как минимум час. Будто нет других тем для разговоров. Хотя, так даже лучше... Наверное. — Здравствуйте. Советский Союз. Рад познакомиться. — Поздоровался коммунист и подал руку для рукопожатия. — Ähm ... ich spreche nicht von dir. Эмм... Я не говорю по вашему. — Пусть Тройка и не знал его языка, но на рукопожатие ответил. — Reich, er sagt, er freut sich SEHR, Sie kennenzulernen. Рейх, он говорит, что ОЧЕНЬ рад с тобой познакомится. — Warum scheint es mir, dass Sie etwas übertreiben? Почему мне кажется, что ты что-то преувеличил? — Hoppla. Sie haben mich erwischt. Упс. Меня подловили. — Ich kann Deutsch sprechen, wenn es Ihnen passt. Я могу говорить на немецком, если вам будет удобно. — Vielen Dank. Благодарю.       Рейх был слегка удивлён. Он конечно догадывался, что русский хорошо владеет их языком, но не также чтоб акцент был незаметен, хотя неудивительно. Особенно после такого долгого общения с его братом болтуном, невольно, но выучишь их язык. Немец даже пустил усмешку, представив сцену, где его брат сидит и только час за часом не затыкается. А обречённый на эту пытку коммунист сидит и пытается заткнуть уши, но всё бесполезно. Это будете невероятно дооооолгий период. — Habe ich dich zum Lachen gebracht? Я вас чем-то рассмешил? — A? Oh, nein. Es tut uns leid. Ich habe nur darüber nachgedacht. А? Ох, нет. Извините. Просто задумался. — Rei, was denkst du? Рей, о чём это ты таком подумал? — Ich werde dir definitiv nichts sagen. Тебе я точно ничего говорить не буду. — Du beleidigst mich. Ты меня обижаешь. — Ich versuche. Стараюсь. — Und das... И это... — VATI! ПАПА!       Стоило прозвучать звонкому голоску, так все сразу же обернулись в сторону двери. В кабинет забежали маленькие и непоседливые чертята. Вон как довели. Сразу после них, в кабинете забежала уже слегка запыхавшаяся Мария. Бедная жена, устала, а тут ещё и дети. Нет, она конечно знала, что с воплощениями будут проблемы, но не также, чтобы они в свои три года могли обогнать пятилеток и даже мыслить на их уровне. Видимо о таком быстром развитии её никто не предупредил. ФРГ не теряя времени, побежал и вместо того, чтобы спрятаться от злой матери за отцом, решил поступить по умному. Спрятался за спиной незнакомца. Он помнит как их мать реагирует при других, ведёт себя уже более сдержанно. А вот ГДР решил всё-таки спрятаться за отцом. Подходить к чужакам он особо не рискнул. — Friedrich! Henry! Jungs, kommt sofort raus. Мальчики, немедленно выходите.       От её тона дети только сильнее поспешили кинуться в ноги за которыми спрятались. Наблюдавший за всей картиной Веймар лишь старался не засмеяться. Он видел какое выражение лица сейчас у Союза. Явно тот даже напуган. Такой большой и грубый медведь не способен хорошо общаться с детьми. Они его боятся, в большинстве своём из-за холодного взгляда. И видеть такое волнение в его глазах, очень даже забавно. — Kinder, hört auf Mama. Дети, слушайтесь маму. — Nein! Sie hat unsere Bücher genommen! Нет! Она забрала наши книги! — удивив всех присутствующих, одновременно ответили братья. — Warum? И почему же? — вскинув левую бровь, спросил нацист у жены, которая уже обречённо вздохнула. Сегодняшний бой она явно проиграет. — Ray, es ist zu früh, um Mathebücher für Schulkinder zu lesen. Рей, им ещё рано читать книги по математике для школьников. — Welche Klasse sind die Kinder? Какой класс дети? — Der dritte! Третий! — Kannst es haben. Можете взять. — УРА! — Рей! — Freuen Sie sich, dass sie Sie nach dem Lehrplan für die dritte Klasse fragen. Nicht wie ich mit den Quinten angefangen habe. Ты радуйся, что они будут спрашивать у тебя программу третьих классов. А не как я начал с пятых.       На своих гордо сказанных словах, Рейх взял младшего сына на руки. ФРГ, который до этого прятался, спокойно вышел, будто бы этот двухметровый иностранец просто стоящий там шкаф. Тройка извинился за доставленные неудобства и ведя старшего сына под руку, вышел из кабинета вместе с женой. Он знал, что изначально зашёл не вовремя, так что поспешил оставить брата и его союзника одних. Работа не ждёт. — Это твои племянники? — Ага. — Занятные дети. Математика третьих классов... — Ты бы видел Рейха в детстве. Он был похуже. — В плане? — Ещё капризнее, ещё энергичнее, ещё больше желания питать знания.       Совет на этом моменте представил такую картину и... Бррр. Жуть. От детей у коммуниста мурашки по телу пробегали. Он просто не знал, что с ними делать. Для него это гораздо страшнее чем например подраться с разъярённой собакой или солдатами. Что такого было в детях, Веймар не понимал. Как можно их бояться? Таких милых, мягких и беспомощных детей, которые и мухи не обидят. Русского же это пугало ответственностью. Нет, дети конечно милые. Он тоже попадал под их чары. Но вот они в его руках были даже слишком хрупкими. Союз боялся, что нечаянно может применить чуть больше силы и в итоге, навредить им. Так что он их не ненавидел. Скорее просто осторожничал. Своего сына РСФСР, родившегося год назад он даже в руки ни разу не брал. Но часто навещал. Ему было вполне достаточно просто поиграть немного с лежащим сыном. Ну там игрушкой потрясти или ещё чего. Но иногда, этого не хотел и сам Россия. Стоило малышу увидеть незнакомое и пугающее лицо Совета, так всё, начинался плач в 100 000 герц. Даже у него голова начинала болеть после такого. Как мать их выдерживает, он честно не понимал. — Энергичнее тебя я ещё не видел. — Ты прав! — и опять эта улыбка аж до ушей. Веймар скоро окончательно доведёт коммуниста и тот чем-то да отомстит. Может соль в чай подсыпет или бутерброд с перцем Чили подаст. Выйдет довольно забавно. — ... — Эй, что такое? Союз? — Прости, просто вспомнил своих детей. — У тебя же не так давно родился второй сын. БССР, да? — Да. — Так чего это ты переживаешь? Радоваться надо. — Не сказал бы...       Республике не нужны были слова, чтобы увидеть то волнение. За этой маской безразличия он видел пусть и непутёвого, но в какой-то мере заботливого и молодого отца. Его страх перед невозможностью оправдать ожидания. Дети всегда любимы, но пугают даже сильнее многих вещей. Для русского же, после Гражданской войны, это стало заметно ещё острее. Он неосознанно приравнивал детей воплощения и обычных, человеческих детей. Он не видел различий. Для него они все были одинаково слабыми. И всё-таки в жизни Совета был случай, когда он нечаянно сломал ребёнку руку. Он просто пытался помочь, спасти его, когда тот падал, но использовал слишком много силы и в итоге, мальчик восстанавливался несколько месяцев и начал его бояться. Тот страх, что он увидел в его глазах, это был настоящий ужас. Даже взрослые так не боятся как эти дети. И этот случай отразился на восприимчивости коммуниста слишком сильно. — Хэй, не кисни. Держись страна большая. Ты же сам Советский Союз! Всё будет хорошо. — Спасибо... Вот, можешь же быть сдержанным когда надо. — Ах ты! Так ты специально! — Ахахаха.       Веймар в шутку схватил того за шею и начал тереть голову. Ростом он был намного ближе к русскому и это не составило труда. Никто не знает, как долго будет такая идиллия, но Союз верит, верит, что с таким другом, он может больше не переживать. Всё будет хорошо.

***

      Стуки в дверь и вот, посетитель без разрешения заходит внутрь. Не в первый раз, да и смысл ждать ответа от того, кто всегда говорит: «Да». Третий Рейх лишь занесёт кое-что и всё, но быстро понял, что в кабинете нет никого кроме СССР. Одет в бордовую водолазку и тёмные брюки. Странно, особенно когда на дворе пусть и только начало, но весна. Как он ещё не вспотел от жары? Хотя ладно, не его это дело. Вчерашнее знакомство вышло неловким, да и не в самый подходящий момент, но ведь это ещё можно исправить. Союз видимо остался ждать своего друга и сидел на диване кабинета, просто читая очередные бумаги. И как заметил фриц, на русском. Коммунист не реагировал, будто бы он уже знал кто войдёт.

Неужто, у него более острое чутьё?

      Для нациста это стало новостью. Нет, он конечно знает о таких индивидуальностях, но и зависть слегка была. Чтобы чувствовать всё острее, быть сильнее и ловче, ему нужно разозлиться, бояться. Да неважно! Главное испытать сильно эмоцию, достаточную, чтобы защититься или атаковать. А вот русский был другим. Его тело пусть и способно входить в это состояние, оно его в корне НЕ меняет. Бывают и такие индивидуумы. Вот только Рейх видит их впервые. Они всегда были более... осторожными. Иногда удивляешься: «А как он узнал, что сейчас войдёт Италия?», к примеру. Потом когда тебе рассказывают о том, что реакция у всех отличается, можешь даже не поверить первое время. Союз всё слышал, видел, чувствовал так, как дикий зверь. Реакция у него что надо, особенно когда он спит. Если проще сказать, его тело в состоянии озверения сутки напролёт, все дни в году. И даже разозлись он, даже войди в состояние «озверения», с ним ничего не произойдёт. Если не считать алые глаза, но вот Тройка отличался. Он был полной противоположностью. Если он не будет знать об опасности заранее, может реагировать также, как и самые обычные люди. Часто ему это мешает. Может из-за этого он и был вспыльчив, хотел себя обезопасить. Предугадывать шаги и действия, но главное защитить себя. В их время не страшно умереть, всё равно им не грозит. Но вот семья, другое дело. Нацист ни за что не позволит пострадать Марии или детям. Хоть в лепешку разобьётся, но не позволит! Они его всё. Его жизнь и смысл. — Hallo wieder. Здравствуйте ещё раз. — М?       Русский лишь бросил на него безразличный взгляд и вновь обратил своё внимание на бумаги. Он даже бровью не повёл. Такое ощущение, что Рейха здесь в принципе нет и коммунист просто осмотрелся. Ещё и не ответил. Грубость это или невоспитанность, немец не знал, но реагирует он не добро. — Du könntest wenigstens antworten. Могли бы хоть ответить. — Konnte nicht. Не мог. — Problem? Проблема? — Nien. Ich sehe einfach keinen Sinn darin, über leere Themen zu plaudern. Нет. Просто не вижу смысла болтать на пустые темы. — Wie grob. Как грубо. — Das höre ich oft. Часто такое слышу. — Und wieso hatte mein Bruder so „das Glück“, dich kennenzulernen? И как моему брату так «повезло» с вами познакомиться? — Er hat es richtig gesagt. Ich habe Glück gehabt. Und adressiere mich an "Sie". Diese Höflichkeiten sind keine Liebe. Верно сказал. Мне повезло. И обращайся ко мне на «Ты». Не люблю эти вежливости. — Ich kann so nicht. Im Gegensatz zu dir leite ich das Land nicht. Umso mehr die größte der Welt. Я так не могу. В отличии от вас, я не управляю страной. Тем более самыми большими в мире. — Machst du dich so klein? Настолько себя принижаешь? — Es tut uns leid? Простите? — Welchen Unterschied macht es, ob Sie das Land regieren oder nicht. Du bist dieselbe Inkarnation. Und laut Weimar sind Sie und ich gleich alt. Ich sehe also keinen Grund, mich so höflich zu behandeln. Und es nervt. Какая разница в том, управляешь ты страной или нет. Ты такое же воплощение. И по словам Веймара, мы с тобой ровесники. Так что не вижу смысла обращаться со мной настолько вежливо. Да и это раздражает. — ...Wie du willst. ...Как тебе угодно. — Das ist großartig. Вот и отлично.       Рейх после ничего не ответил. Он лишь сел напротив русского и остался ждать Республику, который должен был зайти с минуты на минуту. Вот только, немец по сути мог и не оставаться. Всё, что ему нужно было, это оставить бумаги и быть на сегодня свободным, но нет. Он почему-то решил задержаться и ждать в компании коммуниста. Фриц бы соврал, если бы сказал что не заинтересовался. «Не принижай себя. Не будь вежлив. Обращайся со мной на «ты», — это впервые, когда ему сказали ТАКОЕ. Вся их с братом жизнь состояла из других правил.       Нужно быть вежливым. Хамов никто не любит. У них такое положение, им нельзя грубить. Нельзя высовываться или препираться, только хуже сделаешь. Правила это всё.       А тут, другая страна, возможно тот, кто мог бы хоть ВСЮ ЕВРОПУ заткнуть к чёртовой бабушке. И при этом говорит, что к нему можно на «ты»? Это такое особое обращение из-за его брата или, Совет и вправду настолько просто смотрит на вещи? Да и к тому же, Союз с самого начала обращался к нему на ты, а Тройка даже не заметил. И его вопрос: «Настолько принижаешь себя?». Честно, этот вопрос на секунду выбил из немца весь чёртов воздух. Он... он ведь не мог отрицать. После проигрышной войны Германской Империи, они буквально связаны по рукам и ногам. Версальский договор, армия, выплаты. Всё это на них давит, а высокомерные взгляды других воплощений преследуют даже по ночам. И в такой обстановке, нет ничего удивительного в том, что фриц себя принижает, не уверен. Хотя и создаёт впечатление обратного.

Он слишком проницателен.

      Последующий час, каким-то образом завязалась разговор. Сперва всё было сухо, но нацист как такой же упрямый баран что и его брат, решил бросить себе вызов. Разговорить безразличного на всё русского. И ему это чудом удалось. Тема нашлась не сразу, но не подходящее под внешний вид Союза — дети. Кто же знал, что тот захочет немного разузнать о них, а ведь фриц уже опытный папаша. Близнецы, которым уже по три года и если честно, он заботился о них гораздо больше чем их мать. Всё-таки сон ему не требовался и присматривать можно было, а Мария его за это целовать была готова, что ей поспать дают. В общем, всё прошло хорошо. Веймарская Республика, что всё это время стоял снаружи и слышал как те двое подружились, решил уйти и не мешать им. Он знал, что это только поможет им. Возможно, даже спасёт их страну. А как могло бы быть иначе?

***

      Последующая неделя уже прошла легче. Рейх и Союз слегка сблизились. Веймар был только рад. Он знал на что идёт, зачем он их познакомил и чем в итоге это всё закончится. Наверное, знал об этом ещё с 1918 года. Тогда, когда его отец был... убит. Он самолично застрелил Германскую Империю и выдал это за самоубийство, но лучше бы он этого не делал. Как и желал этого сам Империи, лучше бы он позволил тому умереть от собственных рук, в позоре и ущемлении. И знал об этом только Союз. Республика не решался рассказать об этом Рейху, только не ему. В их семье были свои правила и ГИ придерживался их строго, что и требовал от других. В основном, он запрещал детям общаться между собой. Был слишком проницателен и замечал, если с ними происходили изменения. А вот дальше вычислить, встречались ли между собой его сыновья или нет, было не сложно, и конечно же, за ним следовало наказание. Поэтому какими были отношения между Рейхом и его отцом, Веймар не особо знал, да и тот не хотел об этом говорить. Для них это была больная тема. Даже слишком... больная. — Es tut mir leid, dass mein Bruder Sie nicht begleiten kann. Er hat etwas Dringendes. Прости, что мой брат не сможет тебя проводить. У него появилось что-то неотложное. — Nichts. Ничего. — Тогда, надеюсь на дальнейшее zusammenarbeit(сотрудничество) с нами, господин СССР. — А твой русский улучшился. Ich bin froh. Я рад.       Рейх подал руку для рукопожатия и коммунист ответил. Скоро тому придётся возвращаться в свою страну, ведь работа не ждёт. За это время Совет хорошо узнал своего возможно будущего союзника и понял, что тот совсем не такой, каким он его представлял. Они смогут поладить, он это видит. Они попрощались и русский собирался... — HERR REICH! ÄRGER! ГОСПОДИН РЕЙХ! БЕДА! — Was ist passiert? Was für eine Eile?! Что произошло? Что за спешка?! — Im Reichstagsgebäude kam es zu einer Explosion! В здании Рейхстага произошёл взрыв!

Там же остались Мария и Веймар... Вот чёрт!

      Тройка не обращал внимания на вопросы Союза, на то, что тот кричал и что произошло. Он лишь сломя голову побежал за прибежавшим офицером и сев в машину, уехал. Это ведь не могло произойти. Что за взрыв?! Утечка в системе отопления? Атака? Бунт? Внутри себя фриц молился всем богам и демонам, чтоб это обошло их стороной. Паника нарастала и чем ближе он был к зданию, тем сильнее она на него давила. Какие-то десять минут казались ему вечностью и вот, он почти приехал. На горизонте было видно здание и как второй этаж полыхал на тот момент огромным и необъятным пламенем. Люди пытались его потушить, а из здания выбегали все сотрудники. Рейх не терял время. Он вышел из машины и сразу же стал искать их взглядом.

Где они?! Где?! Я их не вижу!

      Немец был настолько занят поисками, настолько запаникован, что не слышал слова его людей и что Союз оказывается также увязался за ним. Ну и чёрт с ним! Надо найти их! Фриц не нашёл ничего лучше, чем забежать внутрь, внутрь горящей части. С ним ничего не будет. Но стоило сделать шаг в сторону входа, как оттуда выбегает Веймар вместе с кем-то из своих людей на руках. Он выглядел ещё более менее. Но если старший немец здесь, то где... Как только он осознал, что его жена до сих пор там, нацист не теряя времени забежал внутрь. Огонь его задевал. Было больно, а ощущение горевшей плоти ему вновь напомнило о старом наказании его отца. Как его сжигали заживо и заставляли восстанавливаться месяцами! Какие муки он переносил и что был готов сломаться психологически в любой момент! Но сейчас, когда на весах стояла чужая, ЕЁ жизнь, Тройка плевал на всё. На жгучие боли и его последствия. ОНА ТАМ, а этого факта было достаточно, чтобы он прыгнул ради неё в горящее здание. Фриц огибал препятствия и если огонь задевал его одежду, то он её снимал. Если задевал кожу, то он быстро её тушил чтоб самому тут не согреть и в итоге узнать обо всём спустя месяцы. Он смог дойти до одного из коридоров и... и нашёл её! В этом вся она! Мария выбиралась из здания вместе с коллегой под руку. Они с братом решили спасти и помочь другим, нежели себе. Рейх был горд, но сейчас не до него. Он быстро побежал в их сторону и увидел как они упали. — МАРИЯ!       Добежав до них, фриц увидел, что они уже без сознания. Их надо срочно вытаскивать! Люди даже от дыма могут умереть, какое там пламя. Но... он не унесёт обоих. Надо... надо выбирать. Пламя всё больше приближалась и каждая секунда была на счету. Угарный газ носил не меньше опасности, чем само пламя, и в такой момент Рейх не смог бы решить иначе. Он только собирался взять жену под руку и вывести оттуда, даже не обратив внимания на другого парня, чья участь видимо состояла в том, чтобы умереть сегодня. Но в самый неожиданный момент, немец почувствовал как на его плечи резко опустилась чья-то тяжёлая рука и повернувшись, увидел СССР. Тройка не мог поверить, что другое воплощение помогает им, но опять таки нет времени. Лишь быстро кивнув, коммунист взял второго человека, и вот они с немцем уже выбегают из здания сломя голову. Бежать было недолго, но казалось вечностью. На выходе все столпились, и он сразу же увидел приехавших медиков, пожарных и видел паникующего брата, чьё состояние, как после подумал фриц, оставляет желать лучшего. Прибежавшие медики увозили всех пострадавших. В том числе и его жену. Их пытались увезти, но воплощения строго отказались и помогли потушить пожар. Им смерть никогда не грозит. Лучше уж пусть позаботятся о раненых. — Wey! Wo sind Kinder?! Вей! Где дети?! — Keine Sorge ... kha-kha. Sie blieben eine Weile zu Hause. Не волнуйся... кха-кха. Они остались дома на время.       У Тройки как гора с плеч. Дети живы, их там нет. Он догадывался, когда увидел, что жена выбиралась не с детьми, а с кем-то другим. Значит те были в безопасности. Но что насчёт Майер? Как она? Рейх не находил себе места и наплевав на всё, пулей уехал оттуда. С пожаром остальные справятся. Главное его семья. Они должны выжить. Должны! Иначе нацист останется... один.

***

      Вполне себе день. Только выдался он в этот раз пасмурным. Тёмные облака закрыли всё солнце, не давая доступа к такому тёплому источнику света. Слышались громыхания и набирающий силу дождь. С каждой секундой он усиливался, переходя чуть ли не в ливень. Но всем было плевать. В такой момент, намокнуть и заболеть, это самое безобидное, что может с ними произойти. Третий Рейх сейчас умер, никак иначе охарактеризовать своё состояние он не мог. Всё это... сгнило. Сидящий на коленях немец под сильным дождём не вызвал удивления у других людей. Они продолжали стоять и видеть, как капли дождя скрывают, а может быть и нет; слёзы, что ручьями текли из насыщенных голубых глаз с узором знакомой свастики. Но сейчас, в них не было ничего кроме пустоты. Полная темнота. Не иначе это — смерть.

Мария Майер 1898-1926

      Гласила надпись на могиле ныне покойной дочери, матери и любимой жены. Тройка сейчас читал эту надпись под проливным дождём снова и снова, снова и снова, снова и сн... — Papa? Пап?       Реакции... нет. Рейх как сидел на коленях перед могилой любимой женщины, так и сидел. Стоящие чуть позади него ФРГ и ГДР, побежали бы обнять отца, но их держал их дядя Веймар. Мальчики хотели сделать это! Заплакать у отца под боком и просить соврать. Сказать, что: «Жива она! Не умерла! Придёт завтра утром и приготовит ваши любимые бутерброды с яйцом!», что поцелует мужа на выходе в губы, а детей в щёчку и отправит всех куда надо. Детей в садик, а с мужем на работу». Но больше не будет той идиллии. Первые дни перед похоронами нацист ничего не слышал, ничего не видел. Сыновья от истощения каждый раз засыпали, не сдерживая слёз. А что Рейх? А Рейх не плакал. Это же такое удовольствие, уметь плакать из-за грусти, из-за скорби, и из-за чьей-либо смерти. Он пролил все слёзы на всю жизнь вперёд, а сейчас и плакать нечем. Дома была мёртвая тишина. Кроме сопения детей в комнатах, не слышно тихого шуршания. Нет той картины, как Мария стоит и на цыпочках идёт в сторону кухни, чтоб сделать себе чай. Не будет больше такого, чтобы немец в очередной раз застал её что-то вытаскивающим из холодильника посреди ночи. Не будет больше сцен, где дети задают взрослый вопрос, а им и ответить будет стыдно. Не увидит он больше как покраснеет его жена от неожиданного поцелуя на ночь и будет шепотом кричать на него что: «Дети же спят!». Ничего уже не будет. Лишь мёртвая и холодная тишина их дома. Сцена, что больше не изменится никогда.       Чем объяснить эту горечь? Утешаться нечем. Стоять ему на этом месте не под силу. Слишком уж невыносимо видеть эти буквы, читать эту дату и не заплакать. Прикололи его бабочку иглой, а она не упорхнула. Знала на что идёт, но всё равно сунулась спасать других. И все знали, что она была... сильной. Не будет в жизни Рейха женщины прекраснее. Той сильной и волевой, той стильной и смешной, той умной и самой лучшей. Не будьте это никогда. Ведь он даже не смог с ней... попрощаться. — Мои соболезнования... Рейх.       Фриц слышал эту русскую фразу несколько раз. Он вполне догадывался об их значении. Но разве это важно? Тройка помнит как этот коммунист вбежал в здание и помог ему. Как он спас его в том положении. Но... было уже слишком поздно. Мария умерла практически сразу же после потери сознания. Тяжёлое отравление угарным газом. Она не пережила. Она даже не успела попрощаться. Никто не знал, что это был её последний день. Никто. И немец будет корить себя в этом всю оставшуюся жизнь. Он должен был быть там! В здании! Не провожать его! Этим должен был заняться брат! Если бы Тройка заупрямился как обычно, если бы соврал, что у него дела и остался бы в здании, он бы смог её спасти. Боже! Он мог спасти много кого ещё! Но он облажался. Его не было именно тогда, когда он был нужен. И как отец будет смотреть своим детям в глаза? Видеть в глазах второго сына своё отражение, но замечать не себя, а ЕЁ. Те же светло-голубые глаза. Чистые, словно небо. Добрые и знакомые, казалось в них можно не утонуть, а наоборот, вспорхнуть как свободная птица. Ведь это была чистейшего цвета — небо.       СССР пришёл на похороны из уважения. Нет, не к её родственникам, а к ней самой. За то недолгое время, что он провёл здесь, в Берлине, русскому удалось с ней познакомиться. Узнать довольно многое о детях, найти общий темы и даже хорошо общаться. Она была прекрасной личностью. Но... вид разбитого, того упрямого, но сильного немца, который не сдавался вместе с братом под давлением других воплощений, было для него чем-то новым. В его глазах был лишь фриц, что не мог справиться со своим горем, не может даже банально пустить слезу из-за неё, и именно из-за этого и ненавидит себя ещё сильнее. Он знал, Тройка больше не будет таким, как прежде. Смерть кого-то близкого не проходит бесследно. Ему это пока не особо знакомо, но... коммуниста стали одаривать сомнения. Не так давно у него был разговор с Веймарской Республикой. Кстати, это одна из неофициальных причин, почему он решил задержаться в его стране. Главное решение, которое он не мог принять уже два года.       Стоит ли привязываться к детям именно в эмоциональном плане? Мать своих детей русский не любил, да и вряд ли полюбит. Так что это касалось только его детей. И по правде сказать, привязаться, это не одна сторона, это также касалось и детей. Ему предстояло сделать выбор за обоих сторон. Кому станет больнее? Ему или детям? Дети-воплощения в растущий период были слабыми. Примерно таким же как и взрослые люди. А значит и они могли умереть. Союз... каким бы эгоистом и трусом его потом не называли, но он не хотел бы испытывать такую боль. Боль от потери кого-то, кто дорог тебе. Во время того пожара, пускай и ненадолго, но Совет поймал себя на мысли что, волновался. Нет, не за Рейха и его семью. А за его брата Веймарскую Республику. Русский ведь осознал, что старший немец стал ему больше чем просто друг. Он стал ему словно брат. Пускай и доставучий, болтливый, вечно глупо улыбающийся, но брат. Потерять его в том огне, застал его таким страхом, что это чувство он никогда не забудет. Паника. Не за себя, а за кого-то. Полное бессилие. Для коммуниста этого было достаточно, чтобы сделать выбор. Но он также хотел дать детям и шанс. Воплощения достигают полного созревания именно в полные двадцать пять лет. Но в восемнадцать раскрываются их особенности тела и их практически не отличишь от уже взрослых представителей. Поэтому СССР принял для себя простое решение. Дети будут ему чужды, вплоть до тех пор, пока его сыновьям не исполнится по восемнадцать. После этого, он сможет открыться им и, увы, но свои слова русский умел держать, даже перед самим собой. И будет он придерживаться этого решения до конца, ведь, жалеть о своих решениях не в его манере.

***

      После смерти своей жены, Третий Рейх привязался к сыновьям ещё сильнее. К брату, кстати, тоже. Эта семья стала его всем. Но что касалось Республики... Веймар ослаб. Он был на грани и именно из-за этого пожара, он волновался за него не меньше чем за покойную Марию. Воплощения связаны со своим народом, территориями и идеологиями в какой-то степени тоже. Но с одной стороны, их, если не жизнь, то состояние зависит от главного здания страны. Рейхстаг Веймарской Республики в Берлине, или Кремлёвский дворец СССР в Москве. Вестминстерский дворец Великобритании в Лондоне и даже Капитолий США в Вашингтоне. Все они самые главные здания страны и если они будут уничтожены, считай, что ослабил само воплощение. Вот почему к состоянию безопасности, воплощения подходят с особой осторожностью. И в случае разрушения, пока будет идти процесс восстановления самого здания, либо официальное переназначение, они точно будут уязвимы. Если не внешне, то внутренне он будет чувствовать сильный дискомфорт. Будто бы у них что-то отобрали. Чаще всего то, что могло бы их заставлять работать. Это очень неприятно, но такова их сущность. Казалось что... всю жизнь им придётся жить с какой-то тяжестью, без возможности избавиться от неё хоть раз. И вновь здесь страдает Веймар, всё опять он берёт на себя. И старший немец знал, что скоро его время придёт. С грустью, но знал.

Конец Flashback

***

      Дети наконец-то заснули. Третий Рейх не захотел тревожить своих малышей после такой долгой истории об знакомстве с их матерью. На самом деле, он закончил весь рассказ ещё на их свадьбе, а к этому времени дети уже и так заснули. Но когда начинаешь вспоминать одно, за ним следом идёт второе. Связанное чем-то. А дальше оно будет воспроизводиться как фильм из твоих воспоминаний. Захотелось как-то облегчить свою участь. Уложив детей поудобнее на своей кровати, немец тихо вышел из комнаты, стараясь не разбудить их. Поднялся по лестнице на верхний этаж и вышел на балкон. Луна сегодня светила особенно ярко, жизнь на улице всё ещё оживлённая и видно как молодые люди веселятся там, внизу. Рейх засмотрелся на двух парней, что шли по дороге, которые ему кого-то напоминал. В голове неосознанно всплыл образ Веймара и то, что же с ним всё-таки произошло.       Наверное это началось еще в 1929 году, но заметил это фриц слишком поздно. Всем известна история получения власти нацизма в его стране. Каким образом Рейх его добился. И Союз знал об этом лучше всех, но... даже он был не в курсе ВСЕХ деталей. 1929-1933 год, был годом великой депрессии. А остро он затронул таких стран как США, Канаду, Великобританию, Францию и... Веймарскую Республику. И если у других он и прошёл пусть и со своими последствиями, но не потерей. То для бедного Веймара это закончилось совсем иначе.       Веймарская Республика был застрелен своим младшим братом Германским Рейхом для получения власти.       Вот что гласило в истории самих воплощений. Но никто не знал подробностей. На что это сподвигло и каковы были истинные причины. Республика был чувствительнее, он слишком остро реагировал на эти изменения, учитывая то, что страна его только поднималась. И эта великая депрессия слишком сильно сказалась на его психологическом состоянии. Каждый день, Вей улыбался как ни в чём не бывало. Но каждый вечер он забивался в своём кабинете и прятался от всех и вся. Об этом Рейх узнал уже в той самой точке невозврата. Его брат мучился от жизни, от своего существования, от того, что самолично скинул себя на самое дно и при этом винил в этом только себя. Он уже не выдерживал давления других воплощений. Слишком долго он нёс это бремя. Его единственным желание стала — смерть.       Решение было только одно. И Третьему Рейху оно далось тяжелее всего. Каким было их общее детство? Не самое хорошое, но именно Веймар раскрасил те серые будни и был защитой от отца. И немец обещал тому, что подарит ему достойную смерть. Быструю и безболезненную. Тогда он стоял прямо в этом самом кабинете, уже закрытом для посещения кабинете. Помнит как ярко это было. Как он держал в руках свой пистолет и направлял его на сидящего перед ним на коленях Веймара. Тот образ... он был... странным. Рейх видел сидящего перед ним на коленях брата, уставшего, слабого, забросившего своё состояние и мечтавшего лишь об одном. Дуло пистолета направлено прямо в голову, а фриц и не думал мешкать. Он стоял твёрдо, уверенно, хотя в душе бушевали сомнения и хотелось лишь банально всё это отбросить куда подальше. Вот его пальцы уже готовы нажать на курок и именно в этот момент, обомлел. Вей просто... не улыбался. Да именно НЕ улыбался. Он очень старался, но вышла только фальшивая и кривая улыбка. И это был САМЫЙ ПЕРВЫЙ РАЗ, когда Рейх видел его не улыбающимся помимо далекого детства. Даже своё состояние он прятал за этой добродушной улыбкой. Возможно перед смертью, он показал именно ту свою слабость, которую уже больше никто, никогда... не увидит. — Du hast verdammt gut alles gewusst. Ты же чёрт побери всё знал.       Ругнулся вслух немец, вновь подняв взгляд на сверкающую луну. Для него вся эта информация была шокирующей. Его преследуют кошмары именно того дня. Дня, когда он застрелил своего брата и совершил своё самое первое убийство. Отсюда и попытки забыть это, спрятаться. Но получалось из рук вон плохо. Последнее, что он всегда слышит в этом кошмаре, это последние слова его брата которые он не успел договорить — danke(спасибо). Ничего больше он не сказал. Всё остальное он написал в своём письме. Пожелал удачи и беречь их народ как новое воплощение. Не забывать о сыновьях и быть тем правителем, каким не смог стать он сам. И Рейх всю жизнь будет жалеть о том, что натворил. Ведь... страны не умирают так просто. Это трудно. Пока живо само государство, его воплощение будет жить независимо от своих желаний. Младшему немцу не оставалось ничего другого кроме как начать захватывать страну. Распространять своё влияние и свою идеологию. Подмять под себя хотя бы половину людей и только тогда освободить своего брата от этой участи. Что у него и получилось. ФРГ и ГДР об этом не знали, они думали, что Веймар погиб также как и их дедушка. Из-за страны.

***

      Союз признался себе за эти годы, что Веймар был хорошим, как личность, поднявший страну с разрухи за каких-то десять лет. Он был тем ещё гением, но... в итоге он не мог совладать с самим собой. Он был осторожен по отношению к Рейху и частично даже винил его в том, что тот сделал такое в первую очередь с собственным братом и его другом. Но при этом коммунист понимал, что всё равно не смог бы ничего изменить. Не в его власти. Сразу же как с карты мира исчезла страна Веймарская Республика, на её замену пришло другое, с совершено отличительной идеологией — Германский Рейх. И первый год своего правления, они не виделись с немцем ни разу. И он догадывался из-за чего. Поджог Рейхстага в феврале 1933 года, был совершён нидерландским коммунистом Маринусом ван дер Люббе, за что он был приговорён к смертной казни. В последствии, Тройкой была запрещена Коммунистическая партия Германии. В течение нескольких дней были арестованы около четырёх тысяч коммунистов и множество лидеров социал-демократических и либеральных организаций, в том числе депутаты рейхстага. Закрытие оппозиционных газет (коммунистическая «Роте Фане» была закрыта ещё до поджога) дало возможность успешно довести до конца избирательную кампанию. Вскоре все политические партии Германии, кроме НСДАП, были либо разогнаны, либо заявили о самороспуске. 14 июля 1933 года был издан так называемый, «Закон против образования новых партий», объявлявший НСДАП единственной партией страны и вводивший уголовную ответственность за попытку создания или поддержания существования иных партийных объединений. Советского Союза и как воплощения и как самой страны, это не устраивало. Но как личность, он пытался совершить попытку возобновить отношения, по крайней мере в память о своём лучшем друге.       Это был тот самый случай 1934 года. Тогда, когда РСФСР и БССР встретились лицом к лицу с Третьим Рейхом и застали на тот момент их конфликт. Он помнит как с горяча назвал его безжалостным убийцей и о том, что он недостоин называться младшим братом Веймарской Республики. Совсем не ожидав конечно, он получил прямой удар в лицо от своего возможно уже врага. По крайней мере, лично. Как же ему не понравилось, каким образом они ещё показали себя детям. Такое так просто не забудется.

Никогда.

Каждый живет, как хочет, и расплачивается за это сам.