Евгеника или обмен?

      Курская битва, также известна как, Битва на Курской дуге. — это совокупность стратегически-оборонительных и наступательных операций Красной армии в Великой Отечественной войне, с целью сорвать крупное наступление сил Вермахта и разгромить его стратегическую группировку. Сражение является важнейшей частью стратегического плана летне-осенней кампании 1943 года. Противники в лице нацистов провели операцию «Цитадель», и использовали тактику «выхоженной земли». И именно в этой битве, как когда-то написал Союз немцу после обмена телами, оба воплощения и договорились встретиться.       Прошло уже два месяца с тех пор, как оба воплощения покинули столицу и отправились на фронт. Время было трудным, неприятным и каждый из них видел смерть чужого народа воочию. Нет, когда они были в ней ещё в начале, и Рейх и Союз были на передовой, они видели смерть людей. Но тогда это была смерть их людей, их народа. Тех, за кого они были в ответе даже когда родились. А сейчас эти два месяца, каждый из них видел и смерть своих, и тех на чьей стороне они сражались. Чувство было очень, очень странное. Они были взволнованы, но при этом ожидали встречи с нетерпением. Поэтому в обращении к тому, кто сделал это с их телом, в голове были две мысли: «Большое спасибо и будьте прокляты». Не иначе как противоречие.       Я мыслю противоречиями. Моя истина размыта на куски, и рассматривать их я могу только каждый в отдельности.       Сейчас сидя в одном из внешних районов города Курск, Третий Рейх лишь сидел в лагере вместе с основными войсками. Часть разведывательного отряда сидели в окопах и следили за периметром через зрительную трубу. В пыли, грязи и глотая всю эту землю и не двигаясь иногда по шесть часов в сутки. Как бы их не пристрелили враги ненароком. Фриц же был рад, что его это не коснулось. Нет, он то мог, при том от него в этом плане гораздо больше пользы, чем если бы он просто бежал с основными войсками. Вот только часть руководящих он взял на себя. Всё-таки скрыться среди простых солдат не получилось. Его бы не узнали, если бы кое-кто другой за ним не увязался даже несмотря на всю опасность происходящего и не позвал его по имени прямо при всех. Рейх обещал себе отомстить ему на чём свет стоит, когда это всё закончится. — Аааа. Чёрт! Закончилась.       Витя присел поближе к безразличному на первый взгляд Союзу, переворачивая уже пустую флягу с водой. И как он умудрился выпить всю воду? Полковник Виктор сидел в простой стандартной форме рядового солдата пехоты. В нём и не признаешь, что этот человек, полковник, приехавший лишь по личной причине. Как бы его предателем за неподчинение приказам не объявили. Хотя, может рассчитывали на то, что он умрёт на передовой. Ну да ладно, уже не важно. Перед выездом, немец уже позаботился о том, чтобы его действия считали приказом самого СССР. Так меньше проблем. Парень был недоволен закончившейся водой, ведь ему придётся ждать аж до реки, которой сейчас, владели нацисты. И чёрт его знает, когда они смогут их отбросить и попить нормально. Тройка же видел это бросив секундный взгляд на Виктора, при этом держа в руках снайперскую винтовку последнего образца. Чистил шомполом ствол, чтобы сделать его гладким, ведь скольжение поможет пуле лучше вылететь и точно не заесть когда не надо. Худо бедно, фриц продолжал чистить своё ружьё, второй рукой вытащив из внутреннего кармана шинели флягу. Стоило Вите увидеть чужую руку держащую ещё полную жидкостью флягу, так он разозлился. — Нет, оставь себе. Ты ведь тоже не пил, я же видел. — Пытаясь не принимать подачки, ответил он. Хотя на фоне его сухого и охрипшего горла, ответ выглядел жалко. — Бери пока предлагают. — Довольно твёрдо добавил Рейх. — Всё же. — Мне в отличии от тебя, вода требуется гораздо реже. Я ещё неделю смогу проходить без неё и быть свеж, как огурчик. Так что не упускай возможность, или отдам другим. — Вот ваши эти странские штучки бесят.       Наигранно злясь, сказал полковник и забрав флягу, стал быстро и жадно пить воду. Видел бы он взгляды сослуживцев, что щас смотрят на то, как он с радостью пьёт свежую не тронутую, но главное чужую воду. — Фух. Полегчало. — Рад за тебя.       Тройка закончил с чисткой дула и отложив шомпол, взялся за смазку. Специальные смазки или даже обычные технические масла создают защитную пленку на металлических деталях и предотвращают контакт обработанной поверхности с воздухом и содержащейся в нём влагой. Зная, что может испачкаться, немец снял с себя свою коричневую шинель. Это не та, что была на нём в декабре 1942, а более лёгкая и свободная. Как бы фриц не старался, но он не мог просто так отбросить эту вещь. Для воплощений ведь, одежда играет большую роль. Нет, не конкретная, но стили очень важны. СССР например, не мог обходиться без шинели даже в жаркую погоду. Эта одежда была в каком-то смысле его индивидуальностью, да и его тело не потеет, не мёрзнет. Вообще. Как это происходит, сколько бы Тройка не ломал голову, он не понимал. Но у нациста ведь тоже была такая деталь одежды. Его фуражка была его всем и он с ней практически не расставался. Только дизайн и мелкие детали менялись, но именно головной убор нет. Снять то можно, главное держать поближе к себе. В каком-то роде оберег. Сидящий рядом Виктор, был одет в стандартное летнее, полевое обмундирование цвета хаки(примерно тёмно-зеленый). На голове у него — пилотка с красной звездой. На гимнастёрке — погоны, а малиновые выпушки на погонах говорят о том, что это пехотинец. Из-за нехватки сапог он обут в короткие ботинки с обмотками; поясной ремень у него — тоже порождение военной дефицитной экономики — из брезента, укрепленного кожей. Подсумки сделаны из кожзаменителя. — Я не перестаю тебя спрашивать Вить. Зачем ты за мной увязался? Эти два месяца, да и до них, ты и так знал, что твориться на фронте. Так с чего вдруг добровольно вернулся сюда? — А я не перестаю отвечать. Захотелось. — Причины есть, я не слепой. — Но ты глухой. Не слышишь моего ответа. — Слышал бы, будь это правдой. — Бука. Вы что, ложь чувствовать умеете? — Нет. — Тогда с чего ты уверен в том, что я лгу? — У меня может и нет шестого чувства как у предсказателей, но я наблюдателен. А от тебя ложью несёт за километр. — Ай, как хочешь. Я всё равно не собираюсь отвечать. — ... — Союз. — М? — Хорошо наверное, быть воплощением. — С чего ты взял? — спросил немец, беря свою уже чистую, смазанную винтовку и положив рядом с собой вертикально.       Оба сидели на большом и упавшем дереве, облокотившись локтями в колено. Многие солдаты сейчас обедали, все кроме их воплощения и Виктора соответственно. Они лишь непринуждённо разговаривали в глазах других, хотя и разговор этот, было не слышно. Мало кого он касался. — Вы выносливые, умные. У вас с рождения есть должность, к которой вы готовитесь и даже пули вас не берут. Смерть для вас, просто бессмысленная преграда. — Слышал выражение. Всё познаётся в сравнении? — Ну и? — Судьба бывает щедра на подарки или на друзей, но получая, мы должны что-то отдать взамен. — Не думал, что ты веришь в судьбу. Ладно я, простой житель. Но разве ты как воплощение страны не атеист? — Я не верю в Бога. Но вот судьба, для меня, лишь как следствие моих же действии. Не больше. — Значит... — А значит не стоит обращать внимание на это и послушать то, что я тебе говорю. — Пытаясь не улыбнуться, сказал фриц и дал парню щелбан. — Эй... — Хех. — Ладно. Если не это, то что плохого в том, чтобы быть воплощением, кроме того, что туго с личной жизнью и большим количеством работы?       Вопрос Вити можно понять. Он человек, и пусть уже и взрослый, но даже он не знает всех деталей. А судить не зная всего, всегда легко. Это также как если бы взрослые люди судили известных людей говоря, что им просто повезло и они получают всё без ничего. То есть, грех им жаловаться. — Если бы тебе дали возможность отнести свою жизнь и судьбу в магазин судеб, и поменять её на другую, ты бы вернулся со своей. — Всё настолько плохо? — Ты даже не представляешь как. — Тогда расскажи. — С чего ты взял что я возьму и поделюсь этим? — А у тебя есть кому выговориться? — Нет. — На нет и суда нет. Так что давай, может и пойму твои слова о жизни. Кстати сколько тебе? — Сорок... чего-то там. — Ты вообще считаешь? — Нет. — И почему? — А смысл? Сколько живёт страна, столько и я. Вон там сейчас, где-то через море, сидит воплощение, которому больше тысячи лет и думаешь он считает? Возраст для нас бессмысленная среда после того, как мы вырастаем. Так какая разница? Тем более, я даже и месяца рождения не знаю. Помню что он осенью, не больше. — Мне уже не нравится ваша жизнь. — Ну а я о чём? — Тогда...       Разговор пошёл в другое русло. Оба на первый взгляд солдата общались между собой. Вплоть до самого вечера. Пока что у них был перерыв на эту ночь. Рейх лично дал на это приказ, видел насколько сильно люди устали. Если начнут что-то требовать, он сам начнёт нести за это ответственность. Да и кто его в этом упрекнёт? Ни у кого нет такой власти.       За эти два месяца, много чего произошло. Тройка уже банально привыкал ко всему. К здешней атмосфере между пехотными солдатами и вообще к манере разговора советских людей. Даже если у него есть вся память СССР, это не значит, что он будет делать всё в точности тоже, что и он. Да и привыкать к некоторым вещам пришлось по новой. К примеру к способу общения между солдатами. Иногда кажется, что это какой-то другой язык. Рейх это даже записал в один свой потрёпанный блокнот. Было забавно. Вот к примеру: — Где бревно?! — Хрен его знает! Говорят на верхушке сорок чешет. Перевод: — Где офицер Деревянко? — Не ведаем. Но говорят, что сидит на одной из крыш зданий и забрал с собой снайперскую Винтовку Токарева сорокового года производства. — Куда сбежал этот чёртов лохматый?! — Свалил с бревном по той же фигне и лапши навешал. Перевод: — Куда исчез лейтенант Медведев? — Ушёл вместе с офицером Деревянко, оставшись на осмотрительной позиции крыши другого здания, сославшись на то, что ему скучно и приведя ложные аргументы.       Да, когда Рейх услышал такие разговоры в первый раз, встал как бревно. Ему чтобы научиться их понимать, пришлось довольно долго помучиться. А записывать эти мелкие разговоры стало уже привычкой. Будто бы он вёл свой дневник. Кстати о нём. В одной из страниц, дата которой датировалась на конец июня, была особенная запись. Он до сих пор помнит её очень ярко. Даже несмотря на то, что сделал Витя до него. Точнее будет сказать, не сделал, а сказал. Лучше бы полковник не был таким наблюдательным чёртом. Потому что для самого нациста, это оборачивалось против него же самого. Прямо как и месяц назад.       Тогда это был такой же лагерь. Они с Витей сидели в разведывательной части и наблюдали за периметром. Фриц тогда сам вызвался, зная, что солдаты уже устали на сегодня, а ему сон нужен в последнюю очередь. И так совпало, что только немец был свободен. Это было только началом на передовой, в качестве Советского Союза, а не Третьего Рейха. И за это время, Тройке удалось узнать немного суровую и здешнюю иерархию. Нет, его уважали, он же всё-таки руководитель всей этой страны. Но совершенно никто не боялся высказывать своё мнение и опровергать его решения, командиры, лейтенанты и даже офицеры могли с чем-то не согласиться. Хотя в большинстве своём, это именно они ошибались и после признавали свою неправоту, но всё-таки. Сам факт того, что решения немца подвергались сомнению, задевал его гордость. Он то был самым расчётливым, умным и привык, что люди знают об его намерениях. Но только не эти. Пока ты им прямо не скажешь, и то лучше с матами в критический момент, тебя хрен поймут. В место: «Тридцать второй, разрешаю огонь на поражения для уничтожения движущейся цели на два часа», нужно не сказать, а именно прокричать: «ТРИДЦАТЬ ВТОРОЙ, ХЕРНИ ПО ЭТОМУ ТАНКУ!».       Боже, немец тогда думал, что он воюет не с русско-говорящими людьми, а вообще с кем-то другим. Каким-то отдельным видом, понимающим сплошь мат и нецензуру. А работая так, с каждым днём он становился раздражительнее, настолько, что былая ненависть и отвращение возвращалось. И конечно же, это не осталось незамеченным. — Ты меня ненавидишь что ли? — чуть просмеявший, спросил Виктор. — Нет. С чего ты взял? — Да ты весь раздражённый ходишь. Вот только не пойму из-за чего. — Какая разница. — Большая. Ты при виде меня, да и не только меня, но и других солдат, пугаешь. Щуришься недобро. Ты всех что-ли ненавидишь? — ...Подполковник Виктор. Для лучшего осмотра, приказываю вам отойти на вторую позицию и вести наблюдение как минимум три часа. — Эй! Союз! — Для вас я, господин СССР. — Ну и чёрт с тобой.       Витя обиженно взяв свою винтовку, отправился на вторую позицию. И чего это коммунист так разозлился? Парень не понимал. Рейх же так и остался на своей позиции на крыше здания. Виктор уже ушёл к соседнему зданию и больше не побеспокоит. Немцу нужно было остаться одному. Он был взволнован. Даже слишком. А всё из-за его слов.

Ты всех что ли ненавидишь?

      Этот вопрос эхом отозвался в его голове несколько раз и каждый раз, на сердце становилось неприятно. Было чувство явного отвращения. Но к кому именно, к самому себе, или же к тому, кто его задал? Фриц не мог на это ответить, его больше волновал сам смысл заданного вопроса. Почему он всех ненавидит? Нет, он не стал спорить насчёт того, что это якобы невозможно и не может такого быть. Рейх и вправду ненавидел всех не немцев. Они были для него врагами. Поголовно все. И было бы глупо в первую очередь перед собой, отрицать эту часть при заданном Виктором вопросе. И всё же, за что? Почему такая ненависть. До этого немец об этом никогда не думал, он просто испытывал. Разве нужны веские причины, чтобы испытывать эмоции? Может к положительным да, но ненависть, ярость и месть это совсем другое. Они — следственные эмоции, без причины не бывают, и именно Рейх должен был знать это лучше всех. Эти русские ему пока ничего не сделали. Совершенно ничего. Дела его отца и деда, это их время и их проблемы. К нынешним воплощениям и периоду, оно значения не имеет. Нацист всегда говорил себе: «Русские ничтожные слабаки и ничего не стоят. Они должны быть на коленях перед ними, их жизнь можно отобрать в любой момент». На это же вновь всплыл уже голос собственного сознания.

Почему ты их ненавидишь?

— Да потому что они... потому что... Я... Я не знаю! Просто ненавижу.       Когда это началось? Когда? Фриц не думал, что мог их ненавидеть, эта мысль возникла сама собой. И за свою жизнь и годы правления, он ещё никогда не задумывался об её источниках. Возможно, это случилось после смерти брата, в 1933 от эмоциональной нестабильности. Да, примерно тогда. Ему хотелось хоть кого-то обвинить и все страны, что когда-то давили на них Версальским договором стали его целью. Союз же скорее попался как какой-то предатель, что не смог прийти в момент и помочь своему союзнику, отмазавшись, что у него были дела. И поджог Рейхстага... Это было сделано может и не советским, но всё-таки коммунистом. Это сейчас Тройка знает, что Союз к этому не причастен, но в те годы его ненависть была скорее навешанной. Ему промыли мозги его же люди. И фриц очень хорошо знал кто. Он был слишком слаб после смерти родного члена семьи, поджога его главного здания в стране, от которого его самочувствие также зависит неслабо. Конечно в такой момент, даже слова маленького ребёнка в нём бы что-то изменило. И немцу просто не повезло встретить в этот период, именно того нациста. Сейчас отрицать эту идеологию он не сможет. Она уже его часть, она промыта его людьми и сколько бы Рейх не старался, единственный способ от них избавиться это перестать быть воплощением в принципе. Но сейчас он не может, не в это время. Его провал погубит даже не его одного, а всех. Его людей, его сыновей, его страну. Сдаться сейчас, значит дать добровольное согласие на самоуничтожение. Дать волю другим. А воплощения, особенно члены Антигитлеровской Коалиции его не пощадят. Никто. Не станет. Щадить. Убийцу.       Да и не в этом была суть. Ведь ненависть на ровном месте не берётся. Эти русские... хотя даже не они, все советские его бесили. Особенно люди этих четверых, главных детей Союза. И нет блять, их люди так и рвутся в бой. Такое ощущение, что если солдаты сдадутся раньше времени, то Бог их на той стороне не примет и вроде же, они не верующий народ, но отчаянно идут с мыслями: «Так, на всякий случай». И ладно бы один или десять солдат были такими. Но нет! Все десять тысяч прут и мрут как мухи! И даже с оторванной ногой, но если держат автомат, то хоть одного то выбьют из строя. Бесит. Их упрямство и то, с каким же рвением они готовы защищать своё, в прошлом сильно выводили его из себя. Но Рейх наверное хотел признать сам себе, что, хотел бы такой же преданности и от своих... людей.       Война погубила многих. Сейчас, сидя на крыше пятиэтажного здания, смотря и проводя разведку, о цели которой он сам благополучно забыл, Рейх лишь смотрел на плоды своих деяний. Этот некогда небольшой, но населённый город был живым. И вот она, цена войны. Его яркий пример в лице личности, которую фриц очень хорошо запомнил, была при блокаде Ленинграда. Он посетил её перед тем, как отправиться в Курск по приказу. И это произошло в конце июня. Этот «особенный» день, нацист записал в свой блокнот и очень-очень часто перечитывал. Немец признался себе, что тот день он не забудет никогда. Слишком уж сильное впечатление на него оставила — Таня Савичева.

Flashback

      Ленинград. Один из крупнейших городов СССР и место, за которое сражаются две державы ещё с 1941 года. Никто не готов уступать. Но сейчас спустя два года, большая часть города была освобождена и Рейх это видел. Он видел этот город один раз. Всего один раз. Но сравнивая его с тем, как он выглядит разрушенным после двух лет борьбы, невольно начнёшь чувствовать груз на душе. Тройка лишь ходил по центру. Вдоль улицы. Видел высотные здания.       Первое здание многоэтажка, примерно восемь этажей, с разбитыми окнами и выломанными дверями. Перед ним лежат груда песка и камней с балками. Это были рассыпанные от взрывов снарядов и бомб верхушки зданий. Иногда падали целые этажи. Вся дорога, по которой шёл немец была местами разбитой и с трещинами. Иногда ходишь и, можешь случайно не заметить яму, об которую оступаешься. Чуть дальше идут уже более маленькие здания и большинство из них разрушены до основания. Балки, деревья, металлические прутья, всё торчит из песков и кучи того, что когда-то называлось домом, магазином, или каким-то государственным зданием. Теперь и не узнаешь. Фонари вдоль дороги на удивление остались не тронутыми, если их только не сломали падающие куски зданий. У некоторых даже стёкла уцелели, что ещё удивительнее. Рейх продолжал шагать вдоль улицы, держа в кармане знакомый пистолет. Тульский Токарев образца 1933 года — первый армейский самозарядный пистолет в СССР. Именно из него, фриц чуть не пристрелил бедного Витю, когда тот зашёл к нему в кабинет после обмена телами. Эх, время. Немец шёл. Шагал медленно, не спеша, но с его ростом и длинными ногами, шаги сами по себе были большими и получился довольно быстрый темп. И вот он наконец-то добрался до конца дороги, ведь впереди была деревянная преграда. Своего рода забор, чтобы обозначить, что территория не захваченная и нет гарантии, что там нет врагов. На одном из разделённых заборов, очень большими буквами было написано «Тихий ход». Чуть дальше вдоль уже в длину, более маленьким шрифтом: «Опасно. Недозорвашаяся бомба». Ещё и с ошибкой. Кто же это у нас такой образованный, исписал всю стену?

Ну и чёрт с ним.

      Рейх не собирался игнорировать предупреждение и ограждение в высоту. Не тогда, когда он в теле Совета. Не дай Бог, если его пристрелят его же люди. Поэтому Тройка развернулся вправо и пошёл уже по более узкой дороге. В ту часть города где были преимущественно дома и не самые высокие многоэтажки. По дороге была заметна уже помутневшая от грязи и сырого воздуха река. Кажется она называлась Нева. Когда-то это была чистая и красивая, широкая река. Но сейчас мутная, слегка высохшая и грязная. От вида которой хотелось только принять чистый и приятный душ. С мылом. Надо было...

Всхлип.

      Резкий звук плача заставил Рейха остановиться. Он не стал осматриваться по сторонам. Просто замер, не двигался. Закрыл свои глаза и сосредоточился лишь на звуках, которые слышал. Шелест настенных бумаг и дуновение ветра. Звуки реки которую толкает ветер к берегу. И из всех этих звуков выбивался ещё более тихий, болезненный плач. Фриц сделал шаг в его сторону, ещё один и ещё. Он медленно, стараясь не напугать, шёл к его источнику и чем ближе он был, тем яснее понимал, откуда и от кого он исходил. Спасибо телу Союза, чьё тело в состоянии «озверения» буквально всегда. Если бы не оно, то Тройка бы не услышал этот плач в нескольких десятках, а то и в сотни метрах. Звук привёл его к зданию. Ветхому, пострадавшему от снарядов зданию. В основном было разрушено два этажа. Оставшиеся два снизу ещё целы. Но чтобы попасть внутрь, придётся лезть через окно, потому что все упавшие кирпичи закрыли вход. Нацист увидел фонарный столб, стену более менее на вид крепкую и выступ.       Если правильно рассчитать, то всё получится.       Фриц взобрался на кучу кирпичей, встал спиной к стене здания и резко побежал. Рывок и сильный прыжок на фонарный столб. Жалкая секунда, которая помогла держаться буквально в воздухе и он оттолкнувшись ногами, прыгает уже от фонарного столба к стене. Тянет руку так сильно, насколько это возможно и цепляется руками за выступ окна второго этажа. Удалось. Надеясь что его не услышали, он полез вверх и оказался внутри. Или хотя бы в видимости, что внутри. Стёкол ведь нет. Осмотревшись, понял, что это чья-то квартира, но уже давно брошенная. Кровать, книги, тумбочки и зеркало. Чья-то спальня, скорее всего семейной пары. Дверь в другие комнаты была открыта и в этот же момент, фриц вновь услышал плач, только уже осипший и зная, где его источник. Стараясь не шуметь и не скребеть ногами по песку и деревянному полу, Рейх вышел из комнаты. Увидел коридор. Слева была кухня и ещё одна комната, а справа всего одна дверь. Открытая. Там внутри был виден тусклый свет и именно от туда исходил чей-то плач. Немец лишь спокойно, не шумя, сохраняя холодный вид и думая о том, как бы не напугать малыша, подошёл к дверям. Высунул из проема двери лишь голову и увидел того, кто же так тихо всхлипывал в центре разрушенного города, в обшарканной квартире и в полном одиночестве.

Всех же должны были эвакуировать.

      Тройка видел, что это не так. Кого-то упустили и кто-то не услышал. Хотя трубили они об этом больше суток. Значит тут дело не в том, что она не услышала, а скорее просто не смогла уйти. И где её родители? Комната в которую зашёл нацист, оказалась детской спальней. Уже потрёпанная и грязная кровать, ковёр у её ног, стол и стул для занятий, а слева от него окно. И всё это с правой стороны стены. Слева же у стены не было ничего кроме подвешенных картин и девочки, что сидела там. Прямо по центру, возле стены, обхватив колени руками, сидела девочка в белом платье с цветочными узорами по колено. По крайней мере оно должно было быть белым, если бы не эта грязь и пыль скоплённая везде. А цветочные узоры стали уже очень тусклыми и их от пятна грязи не отличишь. Обувь... её и обутой не назовёшь. Какие-то старые, потрёпанные, кожаные туфли и серые гольфики. А на голове тёмный, потускневший от всей серы бантик, местами даже порванный. На плечах девочки, был тёмно-красный шарф, широкий и использовала она его как плед, чтобы прикрыть открытые рукава, которые не может закрыть платье.       Рейх ничего не сказал, не стал беспокоиться или ещё чего, просто смотрел как она тихо всхлипывает, обняв колени и прикрывая лицо руками. Единственная причина, по которой он не побежал ей помогать, это её собственная реакция. Немец и так знает, что его шаги были слышны в такой тишине за километр, а она не могла не услышать, пускай и плакала. То, что она не реагировала на чьи-то шаги, говорит о том, что она и не собиралась что-то делать. Кричать, звать на помощь, плакать сильнее или же банально испугаться. Нет. Она как просто сидела у стены в старом грязном платье так и сидит.

Она уже смирилась.

      Тройка медленно, без слов просто подошёл к ней и... сел рядом. Но не собрав колени, а вытянув их вперёд и расслабив. Снял с головы шапку-ушанку и положил её себе на колени. Девочка не реагировала, но плакать перестала. Подняла наконец-то голову, чтобы можно было увидеть лицо и стала вытирать слёзы руками. Только сейчас, подойдя ближе, немец понял, какая она худая. Выглядело так, будто у неё анорексия. Кости на кистях рук и коленках ужасно выпирают, а скулы и щеки страшно торчат. Тёмные круги под глазами и потускневший, отчаявшийся и желающий либо смерти, либо покоя взгляд. На вид ей лет десять, хотя фриц и понимал, что возможно такая, просто неестественная худоба делала её меньше, слабее. Соответственно и младше. Нацист просто полез во внутренний карман шинели и достал оттуда флягу с водой. Предложил её, а девочка и не вздумала отказывать. Когда есть возможность, чтобы выжить, все будут брать всё, что увидят. Поступила по умному, не стала пить в спешке пытаясь утолить жажду, а медленно, глоток за глотком, чтобы не подавиться. Вернула она флягу спустя десять секунд, на удивление Рейха уже пустую. И сколько же дней она не пила? А ела вообще когда? Неделю назад? — Дядь... а вы кто?       Голос девочки был хриплый, осипший, слабый, полный боли и... В общем голос, от которого испытываешь невероятную жалость и сочувствие. Фриц же виду не подал. Он не хотел показывать своё волнение перед ней, понял, что девочка не глупа, заметит и поймёт, что что-то не так. — Я Союз. — Странное имя. — Так я ведь воплощение. — Это кто?       Немец слегка удивился вопросу, но потом понял, что из-за всей войны, вряд ли у кого-то было время рассказать ей о том, кто такие воплощения. Обычно это рассказывают детям начиная с двенадцати лет, в школах, или родители. Как получится. Но осведомлённость о них официальна, уже на законодательном уровне в каждой стране. И мало людей, которые не знали бы, кто они такие. Лишь внешность остаётся для них загадкой, без подробностей. — Это такие люди, которые олицетворяют страну где ты живёшь. Защищают её и руководят ею. — Как король? — Да, как король. — Понятно... — Как тебя зовут? — Таня... Таня Савичева. — Сколько тебе? — Тринадцать. — И как же давно Танечка сидит в этой квартире, когда люди должны были эвакуироваться? — Неделю. Может две. Я не считала.       Рейх порылся в карманах, но ничего не нашёл. Даже банального куска хлеба. Ему еда в принципе не нужна, вот он и ходит без неё. А сейчас, не найдя ничего чем можно покормить девочку, немец лишь почувствовал угрызение совести. Да и не только это. Задавая ей вопросы, он не задал главного. Где её родители? На это он нашёл ответ сразу же. Скорее всего они погибли, иначе бы её нашли даже спустя неделю после эвакуации. Она осталась одна. Тогда почему при разведке её не нашли и не отправили в приют? Возможно пряталась, не зная, кто из людей враги, а кто друзья. Нацист задал ещё немного вопросов и рассказала немного о себе. Чтобы разбавить атмосферу. Сейчас всё что он хотел, так это успокоить её и не травмируя забрать. Нужно, чтобы она расслабилась и желательно уснула. Дальше медики разберутся. — Наверняка любишь книги. — Да. Я обожала их. — Чуть улыбнувшись, ответила Таня. — Какая же ты Таня? — Не знаю. Но мне... мне говорили что я золотая девочка. Любознательная, с лёгким, ровным характером. Очень хорошо умела слушать. Мне всё рассказывали, о работе, о спорте, о друзьях. В особенности любила дядю Васю. — При упоминании дяди, она слегка оживилась и будто начал вновь оживать. Даже взгляд стал живее. — У него в квартире ВОТ СТОЛЬКО книг в библиотеке, а все вопросы я задавала именно ему. Мы часто гуляли вдоль Невы... Именно гуляли... — А что это там у тебя?       Рейх указал на небольшой, коричневый блокнот, что лежал у её ног. Старый, кожаный, потрёпанный блокнот, по бокам которого располагались закладки с буквами. Такие часто использовались детьми начальных классов. Буквы шли сверху вниз, на правой стороне страницы, которые поделены по алфавитно. От А до Я. — Это... мой дневник. — Можно... посмотреть?       Таня не отказала. Взяла блокнот с закладками и позволила фрицу их прочитать. Но в этот же момент, она стала вновь такой же. Подваленной, отчаявшейся и без капли желания жить. Тройка не стал давить на неё своим взглядом и открыл блокнот. Самая первая запись, была написана простым, синим карандашом. Детский почерк, большие буквы слегка коряво, но читаемо. Первая запись была на букве Ж, судя по дате. Написано:

Женя умерла 28 дек в 12:00 час утра 1941 г

      Явно в спешке, она объединила слова «часов» и «утра» в одно, получив лишь «час утра». Перелистав пару пустых страниц чтобы найти именно податно, немец видит следующую запись под буквой «Б»:

Бабушка умерла 25 янв 3 ч. дня 1942 г

После этого буква Л:

Лека умер 17 марта 05 час утр 1942 г.

Д:

Дядя Вася умер в 13 апр 2 ч ночь 1942 г

Дядя леша 10 мая в 3 ч дня 1942

М:

Мама в 28 мая в 7 30 час утра 1942 г

      Последние три записи были ещё пугающе. Настолько, что Рейх даже сам не хотел это видеть. Видимо после той записи о смерти матери, Таня потеряла всякую надежду и на оставшихся не написанных буквах дневника «С» «У» и «О» написала:

Савичевы умерли умерли все осталась одна Таня

      Тройка лишь прочитав эти строки, резко и даже как-то громко захлопнул его перед глазами, отвернувшись и слегка сжав дневник сильнее обычного. Чуть не смял. Девочка безразлично продолжала смотреть, облокотившись спиной к стене. Вся грязная, чумная, без эмоций и с пустыми глазами. Нацист кидал на неё обеспокоенные взгляды и вернул блокнот. Когда она взяла его в руки, резко начала кашлять и прикрывая рот рукой, увидел кровь. Слишком сильно она кашляла, чтобы это было обычной простудой или чем-то не тем съеденным. А кровь девочка просто вытерла об платье будто это не в первый раз. Желая проверить свои подозрения, Рейх положил свою ладонь на её спину. Осторожно, нежно касаясь и стараясь не давить. Воплощения способны чувствовать... болезни своих людей. Но для этого им нужно было сосредоточиться на этом, быть в состоянии «озверения» и иметь непрерывный физический контакт на месте самой проблемы. В случае Тани, это были лёгкие и немец положил руки на спину, чувствуя, чем она больна.

Туберкулёз.

      Вынес он мысленно вердикт. Почувствовал небольшое отверстие в лёгких и сразу же понял, что это туберкулёз. Чего стоили сами симптомы. Сосредоточившись ещё немного и прислушиваясь слухом к её кровотоку, понял всё окончательно.

Тело не выдержит. Она умрёт.

      Стоило подумать об её участи и о том, как скоро это произойдёт. В голове немца проскочили строчки из дневника девочки.

умерли все

— Почему они это делают? — вернув того из мыслей, спросила Таня. — Может потому что они такие же люди как и мы? — иронично ответил Рейх, мысленно усмехнувшись своим же словам. — Тогда почему они делают это с такими же людьми? Чем мы отличаемся? — Ничем... и это самое страшное.

***

      Полковник Виктор и пара солдат разведчиков ждали возвращения товарища. Он обещал пройтись лишь на полчаса, не больше. Но его не было уже больше часа и парни решили проверить. Только они собирались отправился на поиски возможно потерявшегося СССР, как они увидели его силуэт идущий в их сторону. Подойдя ближе, поняли, что это было издалека и не понятно.       Тройка вернулся с бессознательной девочкой и блокнотом в руках. Она спала, спиной к солдатам и лицом к Рейху. На голове покоилась его шапка-ушанка, а саму голову Таня положила ему на плечо и повиснув руками. Устала. Всё-таки там в здании и заснула. Всю дорогу до медиков он нёс её на спине и уже оттуда, девочку передали к детям, которых эвакуировали. Солдаты думали, что их воплощение поступил правильно, спас девочку и теперь она продолжит жить. Но он единственный, кто знал, что девочка обречена. У неё нет шанса выжить. Ей осталось несколько месяцев и протянуть она сможет максимум год. В такой момент Рейх понимал, что то, что он воплощение, не поможет ему спасать всех его людей, как бы сильно он этого не хотел. Иногда судьба действительно любит поиграться с их желаниями. И так получилось, что она часто не слышит их мольбы о переменах. Слепо вершит свой суд не глядя.

Конец Flashback

Забавно. Жизнь проходит, годы летят. И вот главным уже становится не то, что ты сделал, а то, чего не сделал.