9 Печать Завета

У них всех разные преследуемые цели, когда пришли сюда, но сейчас же, так или иначе каждого объединяет, связывает — скользит, опутывая, одно — одна… Она невидимой тонкой паутиной нитями перетекает через каждого, опутывая, впитываясь в жадное алчное человеческое нутро и захватывая всё светлое да медленно его выедая, заполняя душу собой — преобразовываясь в то, что они нарекли Грехом. Каждому свой, индивидуальный, знакомый, но определенно так или иначе — Смертный. Тьма неумолима и беспощадна. Служа своему Хозяину, иронично вжившегося в роль их пастуха, и читающего проповедь, она делает свое истинное дело — захватывает и подчиняет, вытаскивая на поверхность души то, что глушили, задавливали годами или было загашено благодатью недальновидного четырехкрылого. Но теперь, после поглощения Младыми всего благо, ничто не мешает истинному Мраку вновь проникнуть в их сердца, копошась на подсознательном, где так стыдливо хранятся тайны даже от самых родных — даже от самих себя. И она чует это, впиваясь глубже, развращая прилежную домохозяйку на третьем ряду справа, взращивая семя легкого соблазна, превращая в похоть, которую невозможно унять, хоть бедняжка и пытается потупить глаза в пол и унять вспыхнувшие в голове фантазию, что отливает ярким румянцем на лице. Тьма коварна и одновременно правдива, она вытаскивает и усылает лишь то, что уже есть, то, что копилось или утаивалось; потому мужчина на последнем ряду, механик у которого своя маленькая мастерская, кусает щеку изнутри, пытаясь избавиться от навязчивого желания пересесть поближе, через два ряда, где сидит его недавно приехавшая племянница. Разумом понимая, что так нельзя, но запрещённым черным из глубин души, так желая приобнять нежное девичье плечико и возможно даже положить свою тяжелую мозолистую руку ей на коленку, пройтись чуть верх, задирая юбку… Тьма довольна, Тьма делится пакостью и грехами этих глупых людишек со своим Хозяином, урчит доверчиво и сыто после вчерашнего, и филигранно вскрывает незащищённое человеческое подсознание. Тьма уже управляет ими, пока ни черта не понимающие людишки благоговейно слушают проникновенную речь нового священника, прикладывая в искреннем единением руки к сердцу и молясь богу?.. Святому отцу? Дьяволу? Он проводит эту аналогию, едва позволяя намек на едкую довольную ухмылку, но утреннюю службу продолжает, чинно пересказывая и приводя в пример одну из заповедей. Ещё пять минут и служба будет закончена, утренняя подойдет к своему логическому завершению, солнце на улице уже медленно поднимается вверх, отсвечивая оранжевыми лучами в переливах на розовом небе, и ознаменовывая очередной, до омерзения приятный, день. Смех детей и шум от проезжающих авто, разговаривающих соседок и поливаемых участках сливается в одну гармоничную какофонию рассветной повседневности одного взятого в пример городка, и почти не доставляет столько раздражения, как вчера. Через центральное окно за алтарем, как по святым канонам, проникают те самые лучи солнца, заливая часть церкви красновато оранжевым мягким светом, придавая месту еще большую значимость и положенную святость, и эта иллюзия пока ему нравится, дает возможность беспрепятственно играть, скрываясь за фасадом добродетели свою жуткую натуру и брезгливую ненависть к каждому, кто здесь обитает. Каждому? А как же… Исключено! Древний больше не увидит здесь его. Нечего глупому мальчишке делать в этом месте и забивать свой мозг херней, тем более дразнить и без того ненасытную Тьму. Нечего здесь крутиться и отвлекать. Но... Второе паршивое — «но» маячит в подкорке, обеляя неустанные мысли и навязчиво напоминает, как сильно демон бы хотел увидеть это мелкое белоснежное существо. Понимая, как на самом деле всё его существо тянется к такому слабому, глупому, беззащитному… Тьма замирает, прерванная несвойственными эмоциями Хозяина, растерянно не понимая — рвать ли и поглощать безумием каждого или нитями отделяясь, преодолеть полгорода, вставая на защиту, оберегая впервые с отервенением от любого чужака? Но Хозяин не позволяет, отвлекаясь на наконец заканчивающуюся проповедь и отдавая мысленно новый приказ — проникнуть в души уже соблазненных и оскверненных, завладевая медленно разумом. Он на самом деле злится: он в праведном бешенстве срывается на неподготовленных людей, пока на лице самая благодушная улыбка самой качественной маски человека. И Тьма согласно шипит, вцепляясь, поглощая зародившиеся ростки сдержанности и смирения, доброты и неправильности своих грязных поступков. И он сам довольно на это переключается, отсекая любые попытки подумать о дальнейших решениях, как своих, так и того, кто, по сути, больше не придет сюда… Проповедь заканчивается стереотипным наставлениям молитв после обеда и благословением грядущего дня. Древний смотрит на них, выходящих с прихода свысока, не показывая, насколько ему уже осточертело здесь быть. Хотя, подходящая к нему дама, что-то вроде сведущая в делах церковных и некогда помогавшая сожранному священнику, что-то мямлит, просит если что помогать, напоминает о служках, которые, кстати да, должны быть выбраны по-новому, так как старые отказались внезапно и уехали. Служки — это хорошо. Он наконец отвлечется на совершеннолетних, но таких сочных и ещё наивных в этой глуши щеночков... Которых вполне можно всему научить, извратив пустое нутро. Искр адского огня глупая женщина естественно не замечает в его глазах, скромно улыбаясь и последняя покидая церковь, оставляя его как бы в одиночестве, но пообещавшая рассмотреть вопросы, касающиеся тех же служек. Блэк думает, что стоит ближе к выходным и ей заняться, в том тихом омуте те ещё черти водятся, и он их вытащит на поверхность. Идея слегка поразвлечься, пока херувимская подстилка пытается понять, что не так с городом и вычислить, кто в него засунул смоль, не такая уж и паршивая. Отвлечься-таки как раз надо, за одно переключиться, чтобы даже лишних, не нужных мыслей не возникало. *** Да не хочу я! Задол… — Джек спотыкается об ругательство, захлопывает вовремя рот и лишь кидает хмурый взгляд на Ника, что уперся подобно барану, и сегодня потащил семью в эту гребаную-чтоб-её-черти-драли церквушку. Только вот они опоздали из-за Эммы и спорящей с Ником Туф, и –слава-неизвестно-кому! — пропустили службу. Потому что второго такого лицемерного слащавого фарса Джек бы не выдержал. Ему хватает каши в голове со вчерашнего дня. До сих пор при желании разложить всё по полочкам и покопаться в своих эмоциях, определяя наличие хоть чего-то одного, у парня начинает жутко болеть голова и мутить. Он вообще после вчерашнего ни черта понять в себе — равно как и себя — не может. В голове липкая скисшая каша, размывшая границы осознанного и словно скрывающая что-то густым туманом забвения. А его собственные эмоции — чертов отвратный комок смешенных чувств, где превалирует раздражение и беспричинный негатив, хуже всей этой мешанины — боль и густая тянущая на дно измученной души тоска. Только последнему с чего взяться-то? Фрост скрепит зубами, на автомате огибая знакомых и соседей и сдерживается в последний момент, чуть ли не обзывав Норта последим болваном, однако пригибает свое возмущение, затягивает цепи на глотке и послушно плетется после последнего предупреждения кинутого в строгом взгляде Ника. Этот взгляд Джек знает, а значит лучше потерпеть внезапную святость. Нежели после выслушивать от родителей по телефону насколько он их разочаровал, уступая как всегда Эмме в послушании. Блядство! Мальчишка тут же обрубает себя, запрещая даже мысленно чересчур грубо матерится. Нельзя, он — приличный молодой человек… Вон Эмма, хоть и учиться с «дрянными девчонками», у которых через слово нецензурщина, а сама — ни-ни! И он тоже должен ровняться на сестру — ни-ни! Джек фыркает обижено, подходя к белому зданию, но замечая насколько они опоздали, немного расслабляется, опуская плечи и пиная камушек на тротуаре, пока Норт поспешив к выцветшему крыльцу, досадно болтает с оставшимися возле церкви женщинами, расспрашивая что он пропустил сегодня. Надо же, какой стал набожный, блин! Или словно в обители божьей каждый день новое распорядок заученной блеклой проповеди об одном и том же. Гребаные догматы, держащие на цепи чуть ли не половину человечества. Парень отводит взгляд от причудливо вырядившихся дамочек, которые словно вытрясли все чемоданы своих бабушек из сороковых годов, дабы выглядеть вот специально под сельскую нищету с отблеском «зато чистенько и скромно». Он чувствует во всем этом маскараде подвох, лелея мысль, что всё же просто он так изменился за год — спаршивился, как заявлял отец, — а не городок в целом превратился в сборище ублюдочных лицемеров, пытающихся в новую моду набожности и прилежания. Сестра, однако, его отвлекает; она, не устояв на одном месте, легонько пихает Джека в бок и заметно кивает головой в сторону Ника. — Как думаешь, чего это с дядюшкой? Он же вроде… — Эмма сдвигает тонкие бровки на переносице и едва ли задумчиво склоняет голову налево — всегда так, когда что-то действительно её интересует или даже тревожит. — Вроде, — мрачно обрисовывает тем же словом Фрост, сам окидывая придирчиво изменившегося Северянина. Его странность и покладистость невзначай начинают тревожить даже Джека, с таким усердием Норт в последний раз разглагольствовал и общался лет пять назад, когда серьезно занялся организаторством охотничьего клуба. Но, то понятно. Это же — его новое пристрастие — невдомек не то что им, а даже Туф. Последняя и вовсе не горит желанием менять свой привычный распорядок, и всем красноречиво дает понять, особенно Нику, как не поддерживает его приобщении к воскресным причастиям и проповедям. Мысль в голове Джека, — И на том спасибо, хоть кто-то адекватный из взрослых, — перебивается новым воодушевленным шепотом справа: — А как думаешь, брат, может дядя всё это затеял только из-за того, что теперь много женщин стало приходить сюда? — она пододвигается ближе, последние слова прошептав парню на ухо. А Джек отчасти удивленный таким домыслом, фыркает неверяще, не понимая откуда у Эммы такие мыслишки, хоть и логически обоснованные. — Да ты же знаешь, что Ник тюфяк в этом, и не может нормально общаться с противоположным полом… — Да ладно! Вдруг это лето особенное? — хихикнув как-то по-особенному наивно, девчонка отодвигается от своего бледного брата и уже не слыша его ворчливое «Ага, а как же!», легко догоняет Туф и в припрыжку забегает на крыльцо. Она — вся летняя и открытая к диалогу, не шугается перепуганным зверьком, когда одна из женщин добродушно гладит её по голове рукой, только ещё задорнее улыбается и хихикает. А вот у Джека руки по неволе сжимаются в кулаки, потому что он так не может. Не умеет. Он стоит от них в семи метрах, а смотрит будто на большом экране. Прелестная, в ярких цветах, картинка среднестатистического беззаботного лета, яркого подростка с хорошей социализаций: приличного, примерного, смеющегося наивно и всеми любимого. Не твоя картинка, — шипит он сам себе змеем мысленно и с трудом отводит завистливый взгляд, словно знает, что он другого сословия, и той жизни ему никогда не достигнуть — не заслужить. Каково это — быть любимым? Пекущие красной рябью мысли и образы задевают сильнее положенного в этот раз. И Эмма вовсе не виновата, купающаяся во всеобщем внимание и на «ура» принимающая любой выверт судьбы, потому что — «Её благословили сами Небеса!» Незабытые, сказанные тогда с благоговейным придыханием слова матери, скатываются на языке серым кислым комком шерсти, и ему хочется сплюнуть это на раскаленный асфальт. Почему-то тошно становится от таких желаний, от того, что он так думает про сестру, так не должно быть. Он старше, он должен быть умнее её, защищать её. Понимать и быть всегда снисходительнее. Тем более он — мужчина. Будущий, уж точно. Что-то колет изнутри, как старый вдолбившийся в голову разговор отца с матерью, и он, дабы не стало ещё паршивей, юрким серым пятном удаляется в тень, в сторону, не загрязняя собой идеальную картинку — прекрасный пример для подражания. Парень отходит вовсе в сторону, не заботясь и пока никто не видит, заходя на церковный газон. Он, спрятав руки в карманы джинс, и уткнувшись в нескошенную разросшуюся зелень, идет наобум, пытаясь просто пока все о нем забыли, скрыться в стороне, огибая часть белого высокого здания. Стоит зайти к Джейми сегодня, пригласить на вечер погонять что ли в бейсбол у старой заброшенной площадке... Там от силы два фонаря горят желтым, шум речки в десяти шагах вниз по склону и зелень деревьев, в кронах которой шумят и стрекочут сверчки и другие ночные насекомые всю ночь, и даже не слышно визгов малышни, что носится по улицам до полуночи. Джек обещает себе действительно хорошее лето. Стиснуть зубы и принять себя нынешнего, высеченного по образу и подобию… Тьфу! По подобию других, обещая стать более социализированным и поступать так же, как и его любимая сестренка. С Эммы пора действительно брать пример. Он со своими загонами в принципе уже всех достал. Парень прикрывает глаза на миг, от коварно попавшего через пышные шапки колышущихся деревьев луч яркого солнца, и выворачивает на задний двор, оказавшись в абсолютном одиночестве и тишине. Так он думает, пока, моргнув пару раз не окидывает аккуратно прибранный пятак земли около уменьшенной копии крыльца главного входа, и обмирает на месте. Отчего-то мысли пуганой стаей ворон разлетаются к чертям, а в горле сразу становится сухо. Затаенная и подлая змейка-подсказка шипит довольно, отдавая ему обратно все те слипшиеся клочки сумбурных эмоций, что будоражили вчера полночи, и у мальчишки натурально и окончательно всё путается в голове. Почему так больно? — ёкает паскудно откуда-то изнутри солнечного сплетения, но он игнорирует, обещая себе разобраться позже. Или вообще никогда. Однако… Он не был бы собой, да? — Дядя, курить плохо, — с хитрой ухмылкой дает себе волю и подъебывает парень, но сразу же его взгляд меняется, и Джек ещё более шкодливо улыбается, протягивая слишком многозначно, — Ооу… так это вы — Святой отец?.. Он ожидает, запихивая глубоко под ребра все свои надумки и сумбур, закономерную смущенную реакцию; ведь любой священник — как ребенок, которого застали за пагубным или косячным занятием, должен резко выкинуть треклятую сигарету и вообще сделать вид благопристойного человека без вредных привычек. Так положено. Так должно быть и в этом случае. Не должно — разбивается в дребезги все его правила и нормы, под одним единственным взглядом. Этот — иной — не другие священники. Мужчина лишь медленно окидывает Джека нечитаемым взглядом с ног до головы, усмехается сам, и делает ещё одну затяжку — нахально, долго, смотря в глаза золотым ядом. Таким взглядом можно прожечь, казалось бы, саму земную твердь, угодить прямо в хладный Ад и выжечь, превращая в пар, всё ледяное озеро, — как кажется замершему в миг Фросту, и он не представляет даже сейчас, насколько, на ебучий случай, попадают в точку его мысли. Парень же вздрагивает, отворачивается, не в силах выдержать этого немого укора и превосходства, затаившегося на дне расплавленного золота. А ещё тишины. Джек досадливо клацает челюстями, попав полностью впросак со своей шуточкой, и отвлекаясь чудом на отдалённый смех Эммы, которая пытаясь вклиниться во «взрослый» разговор, ляпает что-то точно невпопад. Даже от сюда слышно. Ему становится ещё более тошно и стыдно, нежели до этого. Удавите его, пожалуйста. — Долбодятское начало каникул... Уж проще было сдать нас в приходской лагерь, коль по такой же наклонной решил проехаться этот городок… — скрипнув зубами, цедит Джек, отдаленным эхом расслышав, как сестренка поддерживает их соседку Льюис, и радостно заливающегося подтверждениями чего-то там Ника, — …Неужели решил раскрутить пару дур на старости лет, а идей более не нашлось, а? Отчего-то именно в эти неловкие минуты Фрост отвлекается, прячась в своем мирке эмоциональных монологов в голове, переводя внимание на свои мысли, на пугающую обстановку слащавого, аж на зубах хрустящего, добрососедского задушевного разговора на показ, на темы, которые бы дядя ни за что в прошлом не стал обсуждать, на Эмму, которая наверняка крутится там рядом с ними, как дурочка, будто ничего не понимая, выставляя себя такой же… Джек медленно закипает, чувствуя вновь себя так же морально — на задворках происходящего, там, где его не видят, не слышат, забыли, и без него всё просто отлично и хорошо. И ему невдомек, что в эти минуты с него не спускают горящего темным огнем пристального пронизывающего взгляда, с острым пониманием всего, словно хищник в засаде, наблюдая и подмечая каждое движение, каждое едкое слово парня, каждую яркую негодующую эмоцию. Бунтующая душа. И в конце не выдерживают: — И откуда у тебя такие мысли, ребенок? — от звука этого низкого хриплого, даже прокуренного, голоса волоски на загривке Джека встают дыбом, и он вновь резво оборачивается, сверкая голубыми глазами в непонимании, а после, словно спохватываясь и отматывая время назад, как пленку на кассете, морщится, понимая, что всё это сморозил вслух. И поди ты — не при ком-либо, а при этом… святом, мать его, отце. Фрост хочет отмахнуться, недозволительно выматериться, улизнуть от темы и от этого человека в принципе, но взгляд ядовитого золота пригвождает его к пяточку вытоптанной земли, и он не может более уворачиваться, не то от разговора, не то от своих мыслей, равно как и сдвинуться с места, чтобы просто сбежать в своей придурошной манере. — Я не ребенок! — загнанный теперь в угол, огрызается парень — более тупого ответа сейчас просто не нашлось, он и так бьет собственные рекорды невежества и глупости, и не то в смягчение углов, не то в собственное оправдание, добавляет смущенно: — И всё это из-за Эммы, а я, можно сказать, жертва обстоятельств! Джек не знает насколько комично, читай ебануто, выглядит, но прям чует, что густая свинцовая, стискивающая многотонными тисками, атмосфера рушится, невпопад глушится его злоба и зависть на вдалеке смеющуюся Эмму, глушатся и волной острых игл-эмоции, как вчера. На радость, его более не изжигают этим яркими необычными глазами, мужчина едва в заинтересованности и ненароком не выдать свои звериные повадки, склоняет плавно голову чуть в бок, пряча понимающую усмешку. Демон идет в разрез с тем, что догматом высекал ещё вчера. — Ну и как тебя тогда зовут, жертва обстоятельств? — второй раз это голос звучит так же — хрипло, низко, властно — не так должен говорить святой отец, ну блядь, не так! Однако что-то тонкой нитью интереса или любопытства в этом тоне подкупает Джека, не смотря на когнитивный диссонанс, несмотря на то, что интуиция подняла голову словно кобра в стойке — и черт возьми от чего, опасности или того-же лютого интереса? Может Эмма права, и это лето особенное? — Джек Фрост, — слова собственного представления слетают быстрее, чем мозг анализирует и выставляет табу. Джек сглатывает тугой ком в горле, шумно выдыхая, и треп в десятке метрах от них с другой стороны церквушки становится незначительным, утихающим, подобно стихающей на время бури — будто в преддверии чего-то более неминуемого, подобно тому же стихающему ветерку; деревья замирают испуганными мышами, не шелестя, останавливая танцы листьев. И будто само время, увязшее в липкой тягучей патоке, притормаживает, сжирая звуки, запахи, движения. Фиксацией, до одури дикой, становится только чужой принизывающий золотой взгляд, и шум собственной крови где-то в сонной артерии под челюстью. Джек видел его вчера? Ведь что-то такое отдаленное его память улавливает, но не цепляется — пролетает флером, но парень вновь ловит иллюзорную дымку. Ощущение двоякости, повторения чего-то не дает ему покоя, зудит в подкорке, словно дежавю, словно душа испещряя иглами сердце, пронизывая кровоточащими дырами, и тоска тянет так сильно в бездну. Почему так? — Задает он вопрос сам себе и не находит ни одного ответа. А пытка, словно в награду его глупости, продолжается, и в нем, в его мыслях, в его нутре с филигранной осторожностью продолжают копаться, препарируя лишь звериным невыносимым взглядом. — Не приходи сюда больше… — обрывает растянувшийся миг Блэк, сощуриваясь более опасно, нежели планировал, и Джек вздрагивает, отмирая и понимая, что мир не попал, как жадная пчела в мёд. Хотя, больше он считает себя этой пчелой. У мальчишки дергается кадык в нервном глотке воздуха, и Фрост хочет спохватиться, спросив — «Да с какого черта?!», но словно прочитав его мысли, мужчина более спокойнее дополняет: — …Если твои намеренья пусты и... бездушны. Тебе нет места здесь. Ах, да, точно... Слова сказанные в обыденность ситуации, не принуждающие и не несущие прямого оскорбления, срабатывают обратным образом, и Джек дергается, как от хлесткой пощечины, рационально не понимая, почему это так его задевает. Или набившее оскомину — чужак везде и всюду — прорывает тщательно выстроенную плотину терпения и смирения с тем, кто он. Мальчишка прикрывает на миг глаза, скрывая от мрачного мужчины глубинную боль во взгляде. Да, ведь ничего нет в том слове, всего лишь констатация — лишний. — Успокаивает парень себя, выдыхая медленно, и нацепляя маску из вежливого похуизма. Не место, — врезается ещё сильнее в мысли, в образы, в память, поднимая с илистого грязного дна забытое практически прошлое. Атмосфера делает виток и возвращается — сгущается заново, заставляя насильно захлебнуться в тишине и замереть; теперь уже не мёд — янтарь. И невдомек человеческому детенышу, что время действительно на несколько мгновений перестает идти, повинуясь воле более могущественного существа. Что-то не так! — несвойственно яро полыхает на задворках демонической интуиции, и рефлексы, вкупе с его силой, срабатывают именно так, давая нужное ему время на распознавание пока ещё не спрятанной мальчишеской эмоции. Слова, сказанные под маской поганого священнослужителя не должны вызывать у человеческих детенышей… — хорошо, подростков — такие буйные эмоции. С мальчишкой что-то не так, и цепкий взгляд матёрой Твари пытается уловить — что именно. Почему существу стало резко не по себе, стало гнусно и больно. Время приходится сконтролировать, отпуская, наблюдая, как пацаненок сдержанно выдыхает, нацепляя свою глупую маску похуизма. Такой еще наивный и хиленький в своих потугах кого-то обмануть. Сожри или сделай ещё больнее, прогони! — Тьма вьется у ног Хозяина разрываема противоположным. Тьма чует иное из привычного арсенала ненависти ко всему сущему и агрессирует, но равно Тьма считывает подсознательное желание и пытается вызнать, защитить того, кто сейчас стоит на расстоянии рывка. Растерянная Тьма — что-то совершенно новое за все его более семи тысячелетий жизни. Не бери на свой счет, — думается Джеку, и он отмирает, встряхивает головой, затыкает взвизгнувшую душу. Да. Такое положено говорить святому отцу, который увидел подле своего прихода просто хамоватого и нетактичного подростка, не так ли? Джеку кажется, что мужчина лишь для убедительности добавил последнюю фразу. А Блэку всё больше же кажется, что для отыгрыша а-ля праведного, мать его, святого отца, он переборщил. Падаль, а не маска, впрочем, и городок. И он прекрасно знает себя, чтобы отличить свой эмоциональный спектр от выстраиваемой личины и игры. Игнорировать, как вчера, этого детеныша не получиться, равно стирать память — чревато, в первую очередь для самого мальчишки. Вариантов, как от него избавиться, становится всё меньше. Есть! Просто… Ты не желаешь причинять ему какую-либо боль. Уже не желаешь. — Была бы моя воля — с удовольствием! — мальчишка все рушит, перебивает все монологи в голове. Джек всплескивает рукой и фыркает столь капризно, что этим аж скидывает тянущее наваждение, разрывая вконец их зрительный контакт, — Только наш дядя Ник… Если я не буду его слушать, то… в общем, отправлюсь обратно. И так с ним спорю постоянно, вышагивая, блин, по грани, а он словно нарочно сбрендил окончательно... И вот на кой он это сказал? Парень призадумывается, и не хочет палиться, но не сдерживается почему-то, выкладывая то, что уж не сказал бы кому-то постороннему. Должно быть, он просто срывается на незнакомце, или это играет роль, что незнакомец как раз такие священник? Но даже так, Фрост не хочет срываться на гребаного священника, понимая, тот здесь вообще не причем. А дело в городе, в кризисе возможном у самого Норта; как это называется — кризис среднего возраста у мужчин? Да, плевать! Джек прислушивается к басистому поучительному голосу Северянина и морщится, понимая, что свой средний возраст добряк потерял где-то лет двадцать назад… Фрост по привычке ерошит свой белый ежик, хмурится и прислушиваясь к каким-то советам, которые раздает слишком уж распалённый Ник, качает в конце головой. Он не имеет права идти против, но сейчас же не может молчать, хотя бы вдалеке, вслух озвучивая неспокойные мысли, едва ли понимая, что все ещё рядом с ним не странный интересующий своей дерзостью мужчина, а в первую очередь священнослужитель, которому не пристало выговаривать за внезапную набожность родственничков. Однако, вопреки стопорам адекватности, устало и тихо парень продолжает, будто самому себе: — Это похоже на внезапную… не знаю, лихорадку, что ли. Как это вообще понять?.. Ник в эти месяцы словно… — Помешался на церкви? — плавным переходом заканчивают за парня на секунду оборвавшиеся слова Блэк, и когда парнишка вскидывается изумленно, переводя взгляд, Питч не прекращает смотреть на него, отчасти растерянного и искренне испуганного. Мальчиш-ш-шка волнуется за этот хамоватый нечистый на руку и лицемерный кусок мяса, который называет дядей?.. — шипит змеей черненой внутри и глушащее чувство не то голода, не то ярости вспыхивает, примечательно не на этого ребенка — на других. Тебе ли за них переживать? — Так и хочется спросить, узнать, выцепить из нутра, увидеть каждую мысль и прочесть её в дурной маленькой беловолосой голове. Тьма сожрет всех в этом гнилом городе, до конца разрушая и испепеляя их вонючие гнойные души, не успеет взойти и половина второй луны, он это знает. Видит уже сейчас, как ростки густой обволакивающей чернии смольными лозами взрастают в каждом. Развращают, уничтожают благостное: веру, добро, свет. Люди слишком слабы и жадны, чтобы упустить такую возможность предаться падению… Хищный оскал не расчерчивает лицо лишь потому, что наивные и волнующиеся глаза смотрят на него. Ребенок не понимает, что блядь находится в самом эпицентре ебаной гнойной клоаки, и по-хорошему лучше б проявил характер и его отправили обратно в город. Нигде, если продолжится ебаное взламывание печатей дальше, он не будет в безопасности… Нигде настолько, насколько здесь. Подле. Демон недальновидно отмахивается, сковывая истину и выжигая. Наивно, в свои-то тысячи, надеясь, что и это пройдет, как чума в четырнадцатом веке. Мальчишка захочет их спасти, ценой своих нервов и духа! Расклад, который в принципе не должен колышить в любом исходе. Который, до вчерашнего, вообще бы и не побеспокоил. Окидывая профиль сейчас и видя детскую наивную беспомощность, Блэк не может понять, чего больше в шипящих змеях внутри его мыслей — злобы, удивления, непонимания, жажды? Или может — желания забрать и не отдавать, раскроить вдоль, а после поперек тех, кто был причиной того, что мальчишка так сейчас себя ведет? Внешне Древний не меняется в лице, но пристально следит за едва расслабившимся или просто уставшим держать все в себе подростке, с затаенным жадным интересом ожидая продолжение рассказа того. — Ага, типа очень верующим в этом году стал. Вообще весь город такой, блин, набожный. Словно здесь рядом какое-то чудо произошло!.. — Джек скептически фыркает, даже не обращает внимание, что осекается, проявляет свои не наигранные эмоции и говорит вновь вслух. Его мысли тревожные, бессильные, это желание хоть на кого-то ещё сбросить негатив или свое волнение и злость, негодование... Сейчас охваченный противоречивым, Фрост даже не понимает, что говорит это так-то потенциальному священнику, который наоборот по своему призванию должен прививать такие чистые помысли и поощрять паству, а тех кто против, смиренно прощать и тоже обращать на путь Божий. Блэк же понимает, что мальчика это говорит потенциальному зачинщику того, что в будущем ебнёт город в пучину противоположного пиздеца, и эти деньки ребенок ещё будет вспоминать как беззаботные. — Не проще ли все же взять свое и уехать, раз тебе не по нутру? Полагаю, раз город уверовал и пошел по тропе… добра благого, то вряд ли что-то изменится. А ты здесь будешь не в своей тарелке. Тебя здесь сожрут — хочется сказать, но Блэк не скажет. Не ему. Он проще останется бесчувственной и слегонца лицемерной тварью. Обмудачьем человеческим покажет свою маску наставителя, не позволяя Тьме до последнего сжирать именно родственничков этого существа, чтобы мальчишка вызверился и с максимально присущим максимализмом взбунтовался, сбежал, хоть блядь на край света, лишь бы не был здесь. — Да уж лучше здесь, блядь!.. — Джек выдыхает вымотано, замирает, поняв, что вновь выматерился, и морщится. По одному взгляду на подростковое лицо понятно, что отчего-то мальчишка стопорит себя, ругает, силясь быть более… правильным. Понимание обжигает в мыслях и его, припоминая «изящные» в своей кипящей на коже магме, лезвия, из которых состоят гребанные хлысты стражей Чистилища. — Надеюсь, смогу пережить этот идиотский сюр… — Фрост передергивает плечами, будто пытается сдернуть с себя покрывало реальности или проснуться — не по душе, не по нутру и даже не в мыслях — парень хотел нормального спокойного последнего лета. Черт бы побрал Норта и остальных! А ещё Джейми ведет себя как пришибленный библией придурок. Господи или Дьявол — за что ему всё это? Джек скашивает взгляд. Он слишком заговорился, однако, да и на кой невесть какому, более того — именно этому мужчине слушать обиженный треп какого-то левого пацана? Скользкие никчемностью мысли, словно давно сгнившие листья, тонущие в лужах, шелестят на задворках обидой, и игнорировать их отчего-то становится сложнее. Впрочем, Фрост прекрасно знает и не обнадеживает себя; никому как не было, так и не будет до него дела по-настоящему. Скольких бы он не повстречал на своем пути... они с ним только до тех пор, пока Джек держит язык за зубами и пытается в маску адекватного шубутного подростка. Голос Эммы едва расслышанный от порывов ветра и долетевший сюда, вырывает его из контекста острых разочарований. И парень нервно оборачивается, облизывая губы, не желая почему-то, чтобы сестра его нашла. Нечего ей здесь делать. Нечего даже пытаться рыпаться в разговор… Даже этот вырванный случайный разговор с — подумать только! — священником, он не хочет делить ещё и с сестрой. Впрочем, сознание укором напоминает, что он уже продолжительное время молчит, переминаясь с ноги на ногу, бесполезно утрамбовывая пыль. — В общем… — парень прочищает горло и кинув взгляд на мужчину, старается в культуру и обычный такт, — …Я не хотел быть слишком эмоциональным или типа злым, к этому, всему вашему... религиозному, — как-то слишком уж сконфужено тихо объясняет он, упрямо не желая смотреть на мужчину, — Просто Ник с утра взбесил. Словно, если верит он, то и мы должны теперь, блин, приобщиться. Я так не хочу провести свое лето здесь. — И ты разве не веришь?.. Не веруешь? Интерес гидрой обвивший глотку, всё же в последний момент тишины заставляет выспросить такое предположение, обоюдно толкая мальчишку на ответ, на ещё одно предложение, на хоть еще одно слово. Это ли не новая, к черту сказать, не нужная, попытка продолжить бестолковый разговор? Вольная натура демона диктует об интересе, пока рациональный тваризм, что всегда вытаскивал из лютого пиздеца даже в Чистилище рычит — это существо стоит отослать, послать нахер, внушить — всё что угодно, блядь, лишь бы не узнавать дальше, не подпускать к себе, дистанцироваться и более никогда с ним не встречаться! Но вот ребенок сам кидает на него пристальный взгляд без опаски, стойко выдерживая, и ошметки чего-то, что даже в начале нельзя было назвать душой омывает ледяным огнем, словно после пекла резко вдохнул студеного арктического воздуха. Этот взгляд голубых глаз и единственное слово после — «Нет!» натягивает все жилы до искрящей боли внутри. Умница, — ни то гордость, ни то успокоение единственным нужным словом настолько опаляют грудину, словно ребра вновь вскрыли, чтобы на живую достать все органы и облить их кипящим серебром. Что-то дергается опасливо при этом чувственном перевороте внутри, но демон предпочитает игнорить, не спуская хищного взгляда с нервничащего подростка дальше. — И... И не собираюсь! Нечего этим мне мозги забивать! — смело заявляет Джек, впервые настолько жестко и четко давая рассмотреть свои границы. Был бы он посмелее, и здесь был бы кто-то другой на месте этого святого отца Блэка, то послал бы нахуй прямым текстом. Но, во-первых, Фрост не настолько дерзкий и нахальный, во-вторых посылать этого мужчину… не настолько ещё парень выжил из ума. — Твое право. Тогда просто не лезь и избегай. — Мужчина лишь флегматично, вообще на отьебись пожимает плечами, выкидывая наконец дотлевший фильтр сигареты, даже не заботясь о чистоте и правилах не мусорить на территории. Однако этот его жест и настолько безразличные спокойные слова наоборот подкупают, дают что-то забытое мальчишескому разуму, и Джек, пнув утрамбованную землю носком кроссовка, тихо хмыкает. — О, если б было всё так круто и просто... Это ж, блин, не ваши молитвы — помолился, поверил и, — о чудо! — свершилось! — Фрост кривится, словно съел весь лимон вместе с кислотой и кожурой, и аж зубы сводит. — Вера не принуждает, — на словах, в мыслях Древнего — ещё как блядь принуждает: заставляет, корежит, разжижает и так ваш бесполезный серый мозг, ебаные рабы тупого свода законов, ебаной небесной канцелярии… — Ага, инквизиции это скажи, — передергивает подросток, и даже не задумывается, как легко перескакивает на непозволительное «ты» или о теме чутка табуированной, наверное, у священников. — Тебя бы точно сожгли. — Вот и чудесно, что я родился на пару столетий позже. И конечно не обижай...тесь, но я как-то не верю и не хочу верить. И тем более не хочу, чтобы кто-то меня к чему-то приучал или обязывал. Если б не Ник, с его загонами, я бы просто сидел дома. Лучше так чем здесь. А ведь и вправду… Блэк раздумывает секунды, прежде чем вновь потянуть за поводья самого строптивого скакуна во всей вселенной — время нехотя притормаживает, утягивая за собой полмира, а демон оказывается подле ничего не заметившего мальчишки. Так просто вцепиться в это тело, в дух, во все эмоции, не потревожив, впрочем, сложную систему мыслей и разума, действуя на подсознании хрупкой оболочки, равно и такой же хрупкой души. С мальчишеских губ срывается короткий изумленный вздох, когда Питч подцепляет того за подбородок, заставляя задрать голову и посмотреть себе в глаза. Этого ты не запомнишь. Легкое внушение, преодолении архаичных, отчего-то въедливых, страхов, подталкивая и обещая, что в другом месте будет лучше, спокойнее и проще… Это нужно было сделать ещё вчера! — Сегодня вечером ты соберешь самые необходимые вещи и покинешь город. Ты не захочешь более никогда сюда возвращаться… — вкрадчивый бархатный голос, слетевший гипнотическими словами, вливается в уязвимое человеческое подсознание и оседая там приказом, обязательным действием к исполнению. И демону вовсе не жаль. Вот так. Отсекая пути и мальчишке, и себе. Он дает мгновение своей силе, дабы она укоренила гипнотическую установку в этой белобрысой головушке и заодно укрепила блоки в душе, дабы ни одна эмоция не взвинтилась ненужной болью, и отдаёт последнее мгновение себе — всего одно, чтобы... Окинуть Джека последним прожигающим взглядом, таким, который тот никогда не вспомнит. Втянуть носом чужой запах жадно, по-звериному, запоминая. Его запах — запах зимней рябины и сухоцвета роз — терпкая ягода с ноткой чайной розы; манящая, но не слащавая, запах таящий тайну и привыкание, подобно опиуму. Вкусный… Коготь большого пальца медленно проводит по линии острой челюсти, на шелковую белую кожу щеки, и взгляд голубых глаз сейчас слишком яркий, сильный, успокоившийся, а губы — выцветший коралл, обветренные и сухие, но с прекрасным четким контуром. Красивый... Такие холодные Звезды в давно умерших галактиках единичны, жестоки своей леденящей красотой, сияющие потусторонним голубоватым светом, кристально чистым, почти выжигающим, однако мерцающие миллиарды лет, недосягаемые и обжигающие ледяным огнем. Красивая Звезда. Блэк щелкает пальцами, отпуская время, будучи уже вновь на крыльце, и смотря в другую сторону, словно ничего и не было, меланхолично и без интереса на вздрогнувшего мальчишку. Он достает третью сигарету подряд, подкуривая сразу же, пока подросток, кашлянув, хмурится, явно что-то для себя решивший. Наивный и ничего не подозревающий… — Да уж. Из меня никакущий прихожанин, — пожимает как-то резко плечами Джек и выдохнув так, словно вот-вот со скалы в ледяное море прыгнет, отходит на пару шагов, отдаляясь от вытоптанного пяточка. Он явно что-то хочет сказать или посмотреть, ответят ли на его слова. Но Питч его игнорирует, теперь уже явно давая это понять. Ядовитое золото вспыхивает разом, когда, скрипнув зубами, мальчишка резко кивнув, разворачивается и спешно уходит обратно к своим. Этим вечером Джек Фрост покинет проклятый и обреченный город. А он это проконтролирует. Мертвому припарка этот уезд. *** Парень ссутулившись, переминается с ноги на ногу, прикусывая губы, но по внешнему сектору его эмоций, что мелькают на бледном лице, можно оценить насколько он серьезен в своем поступке. Пусть он и воровато оглядывается, стоя на остановке, и ожидая последний вечерний автобус, но передумать он не может. Наверняка. — Разрешите? — мужчина в бежевом длинном плаще, довольно странном для лета, опять же довольно облегченном и ухоженном, чтобы называть его вовсе сумасшедшим, аккуратно поправляет полы шляпы, останавливаясь всего в нескольких метрах от парня. Однако парню слишком лень и не тот настрой, чтобы в десятом часу ночи размениваться на разрешения. Джек просто пожимает плечами и опирается плотнее на ссохшуюся и колющую лопатки кору молодого клена и скрещивает руки на груди. Фрост, погруженный в свои сложные, путанные образы и мысли, не обращает на необычного, но светлого в образе своем мужчину внимания, покусывая губы и через каждые полминуты включая сотку, чтобы посмотреть время. Автобус задерживается уже вот на полчаса. Последний на сегодня, что идет из городка; междугородний, если быть точнее. Как такая идея вообще зашла в его голову и утвердилась — да черт его знает. Однако она кажется Джеку нужной и самой правильной. Пусть и что-то странное, очень далекое и глубокое на дне его сознания, или души, отговаривает и дико тоскует... Но логичным и правильным кажется уехать, сбежать из места, где всё так противно, где он не сможет более найти себе место. Нужно становиться взрослым. Фрост скашивает взгляд на дорогу, что извилисто уходит за дома влево и переминается с ноги на ногу, перенося вес; рюкзак, наскоро собранный, натирает грубой лямкой на левое плечо, но парень даже не меняется в лице ,поправляя неудобную тянущую лямку, равно как и не обращает внимание на мужчину, что уже в четвертый раз задерживает на нем свой взгляд, отчего-то внимательно осматривая. Джеку плевать на посторонних. — Автобус точно сегодня приедет? — Аккуратно задает вопрос незнакомец с золотистыми волосами, он внимательно смотрит на Джека и всем своим видом излучает интеллигентность и сдержанность, что скорее всего становится окончательным фактором начального расположения. Поэтому Фрост стараясь более ровно для того кто на взводе, ответить: — Да, обязан быть, — для уверенности скорее даже себя, нежели другого парнишка кивает, а после так же ровно дополняет: — Просто сегодня видимо опаздывает... чутка. — Должно быть так. — Поддерживает беседу мужчина, авторитетно кивая, равно поддерживая надежду на обычное опоздание ночного рейса. Мистер Сандерсон, чинно поправив лацкан накрахмаленного плаща, тихо выдыхает и складывает руку на руку в ожидающем жесте, посматривая все же косыми взглядами на подростка. По правде и не кривя душой, он и не собирался уезжать, однако рассудив, что именно в таких отдаленных от центра местах, на парковках или возле местных пятачков-остановок будут ошиваться невинные агнцы, сбившиеся с пути, решил начать свою миссию. Ведь он прошерстил сегодня городок в поисках чернии и грязи, чего-то бесовского, однако, сколько бы мест не посещал, с кем бы не говорил, чуял лишь крохотные расползающиеся липкие нити темноты, греха и порока, но не более. Причину, как бы ему не желалось и не молилось, он не мог вычислить. Посему вечером бессмертный решил сократить свои поиски и переключиться на неблагополучных нестабильных, но таких перспективных, сбившихся с пути. Но он и не думал… Мужчина поворачивает голову вправо, пристально окидывая беловолосого мальчонку серьезным взглядом. Что здесь найдутся и такие… экземпляры. Может он и ошибается, но это маловероятно с настолько тонкий шлейфом, что окутывает это человечье хрупкое существо. Которое, несомненно, нуждается в корректировке ценностей и наставлений. — Плохой день, да? — Решается в очередной выпад беседы Сандерсон, но специально не смотрит на подростка, предпочитая высматривать автобус. — С чего вы взяли-то? — удивляется неподдельно Фрост, и после того, как мужчина неопределенно разводит руки в стороны, тихо фыркает. — Нет. Я просто еду домой. — Ты не похож на того, кто так быстро принимает решения уехать, недавно приехав... — Откуда вы знаете, что я недавно приехал? — удивляет Джек, всем корпусом разворачиваясь к странноватому, но все же не переступающему границы мужчине. — Ну… это заметно. — Ха!.. Я просто еду домой, чтобы не терять время — целое лето, а я хочу развиваться в другом направлении. — Вот это правильно, — мужчина улыбается, поворачиваясь теперь к парнишке полностью. — А... Вы? — А я приезжал к кузине. Нужно было передать важные письма и расписки, ну и небольшую посылку от нашей пожилой родственницы. Теперь вот возвращаюсь домой, — светлый посланник медлит, проявляя вежливую улыбку на лице, — Мистер Сандерсон, к вашим услугам, молодой человек. Мужчина доброжелательно протягивает руку и Джек, не видя подвоха, едва улыбнувшись уголками губ, пожимает протянутую ладонь, соприкасаясь с теплыми чужими пальцами. Но когда это происходит всё внимание мальчика захватывает вихрь одушевления и легкого ненавязчивого безразличия к своим проблемам. Что-то со странным щелчком трескается у Фроста внутри, и он готов поспорить, что слышит это физически — ненавязчиво, но четко, словно в старом комоде провернули добротным толстым ключом и щелкнул язычок замка. Степенно выдохнув, парень в большей степени расслабляет; от этого человека так и веет одухотворённостью и спокойствием — то что ему так не хватало с самого первого дня приезда в родные места. Джек готов поклясться, что захотел в этот миг так и простоять — ощущая ничего и покой одновременно. Блаженство ли? Мужчина понимающе улыбается на это выражение лица на мальчишеском светлом лице, которое от света фар вывернувшего на их уголок улицы автобуса становится светлее — словно озаряется истинным благословением. Однако, они только начали — незачем им мешать. Золотой щелкает пальцами, и автобус тушит фары, прибавляет скорость и проноситься дальше, пока заворожённый мальчишка пропускает это, смотря только ему в глаза. — Вот так. Молодец. Так и надо, — приговаривает посланник Света, успокаивая свободолюбивую душу, — Так и нужно, дитя... Красивые глаза у его первого агнца, красивые и волосы; даже он имеет непреодолимое желание касаться этих шелковых белых прядей, запуская глубоко пятерню в белоснежный шелк. Но всё постепенно. Приручение и наставления идут не в первые минуты знакомства... Санди приучит его к себе постепенно, сделав глашатаем Света. Своими маленьким ручным ангелочком. Улыбка на лице мужчины становится более чем предвкушающая, и ему даже жаль, что мальчонка прошел возраст отрочества. Там было бы проще — веселее. Маленькие всегда быстрее поддаются… приучению. Маленькие — значит любопытные, они играючи смущенно опускают голову, когда ты поглаживаешь их по голове, они учатся всегда пригибать голову, и когда надо, когда они готовы впустить в себя Свет, они склоняются уже выверено, послушно, пошире открывая свой ротик. Жаль. Ему очень жаль что мальчишка вырос из этого возраста. Однако, что-то он задумался. С другой стороны, посланник Света незаметно, вливая в мальчишку больше благодати, пытается понять, что не так с этим экземпляром. Что-то не дает бессмертному покоя, и он прищурившись, втягивает воздух сильнее, принюхиваясь, так что ноздри его трепещут, пытаясь почуять насколько этот агнец невинен и робок в своем существе. И этот сладкий чистый запах благовоний и морозной ягоды будоражит его, от чего Сандерсон чутка вздрагивает, когда его озаряет истинным пониманием. Медовые глаза на короткий миг вспыхивают неподдельным ликованием и удивлением. Мужчина довольно растягивает губы в сытой улыбке, распознав, благодаря своей связи со Светом, какая пред ним душа. Это великолепно! Чистота мальчишеской души заставляет его сделать незначительный шаг ближе, словно его тянет магнитом, а во рту скопиться слюне, которую мужчина тут же шумно сглатывает и это приводит его в неподходящую реальность. Свет никогда не ошибается, воистину. А эта душа столь чиста — не переродившийся, истинная и новорожденная душа здесь, в этом загаженном поганью мире, не утратившая сквозь свою бренную жизнь веру и чистоту! Насколько он рад, что подошел именно к этому мальчишке, не передать словами и даже молитвами. Однако Санди чутка сбавил контроль и завороженный им парень постепенно начинает что-то осознавать: сознание Джека столь нестабильно, хаотично, и мысли в этой голове слишком уж своевольные для такой чистой непогрешимой души. Что-то в глубинах этой души слишком бунтует и не покоряется Свету. — Так никуда не годится, — тихо шепчет мужчина и медленно тянет парня на себя за руку, усиливая свою энергию и окутывая того более плотным эфирным коконом благодати. Несмотря на всю эйфорию от своей находки, есть несколько моментов, которые красноречиво не нравятся Сандерсену, и он, чутка хмурясь, пытается понять, что в этой чистой душе творится, что мальчишку якорем держит здесь, несмотря на противоположное желание уехать. Желания подсознания Фроста рознятся с порывами души, бойко сталкиваясь, и от этого противоречия, внутреннего диссонанса чуть ли не искрит. Мужчина видит это все на тонком плане, подмечает движения энергий, намеренья, скрытые, даже самому владельцу, глубинные эмоции борьбы и горечи. Столь глубокие, странные и сильные. Но на удивление даже с его уровнем сил и допуска, бессмертный не может понять, что там — за туманной хладной пеленой, в сердцевине души сдерживается, пытаясь всё же вырваться, так надёжно оберегаемой даже от самого владельца, завёрнуто столь бережно в дымку забвения. Дикие ощущения силы и нежности вызывают когнитивный диссонанс, это как будто кто-то очень тщательно и не менее бережно и нежно закутывал, обматывая тончайшими слоями шелка, сжатый до размеров сердца ядерный реактор, пытаясь сохранить владельцу жизнь. Он, будучи существом, живущим не одно столетие, вправе своем повидавший разных и разное, спотыкается о настолько сильные эмоции и защиту, не веря своему эфирному взору. Слишком бережно, слишком глубоко, слишком жадно. От усердия посмотреть, поднять эти щиты и завесу, Санди не замечает, как голова начинает едва идти кругом, он приказывает своей энергии слой за слоем докопаться до сути, хоть сознанием и понимает, что его попытки тщетны. Бесполезно, ещё и сил на это он тратит безбожно много. Упертость мула и нездоровое любопытство — его порок. — Что тебя так тревожит, мальчик мой? — вкрадчиво и почти не осознавая, что говорит в слух, произносит мужчина, перебирая тонкие холодные пальцы мальчишки в своей руке, поглаживая ненавязчиво, но его нетерпение ломает хрупкую работу, срывая контроль сил, пытаясь взломать чужую завесу. В этот момент словно что-то щелкает вновь, рушится так и не создавшись окончательно. И Джек распахивает глаза шире, будто только что видит перед собой этого мужчину. Он резко выдыхает от приступа боли, что сковало сердце и что-то ниже, глубже. Тоска захлестывает сознание моментально, и Джек чувствует себя, как сегодня, как вчера... Там в церкви, когда смотрел в глаза полные золотой злобы и хотелось удавиться. Фрост решительно дергается назад, вырывая свою руку из чужого захвата и смаргивает последнее блаженное наваждение. Какого хрена он вообще делает здесь? Он хотел поужинать, а после пойти с Джейми на площадку! В крайнем случае доразбирать вещи и… Парень оглядывается и прочищает горло, пока мужчина, странный черт возьми мужчина, замешкался на время. — Что я тут нахрен делаю? — сейчас его не смущает мат, его словно окатывает ледяной водой, а непонятная тоска превращается в огненный нагревающийся с каждой минутой коктейль под ребрами. Злоба и ярость, обида и, черт возьми, непонятная ему мстительность захлестывают, и Джек подсознательно тонет в этом, захлебывается, едва ли понимая из-за кого эти эмоции, и какого проклятия случилось сегодня на заднем дворе церкви? Да почему чертов Блэк повел себя как последний мудак, а не как послушный священнослужитель?..