9 Печать Завета

В каменных сооружениях, в глубоких подвалах, обложенных так же каменой кладкой — отличная звукоизоляция. Камень старый, обшарпанный и потертый со временем, но литой и не потрескавшийся, он с налетом не то мха, не то плесени глушит любой звериный вопль и нестерпимый крик боли. Тени, разгулявшись в своем азарте, рвут мягкую податливую светлую плоть не спеша — отслаивая каждый кусочек: сначала кожа, затем подкожная жировая прослойка, тонкая, мышцы по лоскутам, сухожилия…сплетение попадающихся нервных узлов — пока не добираются по миллиметру до кости, грызя — сверля ту, как алмазная фреза, и наконец — упиваясь костной жидкостью. Высокий на одной ноте вой от нестерпимой боли прокатывается по задымленному мрачному помещению старого подвала. Антуражем в этой небольшой комнатке три на три служит всего один светильник-свеча подвешенный за старые крюки аккурат между пленным и его палачом. Свет колышется не то от сигаретного сизого дыма, не то от легких проникающих сверху сквозняков, очерчивая резкими тенями фигуру, связанную черными нитями и сидящую в круге-печати на старом табурете. Это продолжается уже четвертый час, и по сути сведенья, полученные и усвоенные в самый первый час не столь и значимы, чтобы мурыжить это подобие на святого — ни человек, но ещё и не ангел. В наказание за нарушение обетов приговорённый скитаться по земной юдоли столетиями, но так за свои заслуги и смирение не получивший отпущение грехов и проход на ту сторону Небес. Гербарный прокажённый, так и не причислившийся к лику святых. Демон брезгливо цокает языком, что в минутной тишине-передышке звучит, как щелчок хлыста, отчего Санди вздрагивает, и тут же втягивает судорожно и болезненно ртом воздух, силясь справится с болью, прокатившейся по его изорванному телу. — Не-с… Не… сломишь!.. — заикаясь едва различимо шепчет пленник, и тут же орет от новых игл, вонзившихся в кожу и кость — тени ненасытны, тени отыгрываются слишком тонко, как и Тьма, чувствуя настроение и внутреннюю ярость Хозяина. — Ни одна инфернальная падаль меня не сломит! — Измученный недосвятой рявкает последнее предложение отчаянно, осипшим голосом, срываясь в собственное черное безнадёжие и ад. И демону не интересно за этим наблюдать, скорее забавит чутка — давно не развлекал себя пытками светлых — очень давно не дознавал никого. Возможность хорошая. Это ли твоя цель? Блэк докуривает очередную сигарету, и достает ещё одну, но подкуривает уже не зажигалкой: тускло освещаемый подвал озаряется на несколько секунд неестественным красным светом: красный огонёк, сформировавшийся на ладони, словно живой и знает, что от него требуется, он тлеет, подпаляя сигарету и тут же с ярким отблеском искр исчезает, заново погружая в тяжелый сумрак подвал. А Санди впивается целым глазом в это явление — свечение красного огня свидетельствует, что его пленил и пытает не рядовой бес или даже демон. Не тот уровень затраты сил на такие мелочи, как «подкурить в очередной раз». Тварь, что до сих пор не показала себя, стоя в тени, явно из высшего состава. Сандерсону жаль, что не успел предугадать появление того, когда обрабатывал мальчишку. Жаль и не успел разглядеть сперва. Но светловолосый мужчина уверен — это не архидемон, и всё же определено Древний, который, скорее всего, вселился в тело несчастного священнослужителя и теперь, как гадина, отравляет этот город, совращая и уничтожая все светлое и доброе. Блондин морщится и передергивает плечами сколько может: сломанные ключицы и вывернутые сзади плечевые суставы не способствуют, вызывают жгучую адскую боль, однако не столь израненное повреждённое тело его беспокоит, приводя в ужас, как-то, что он, встречавший разную до этого погань, не способен сейчас вынести эту черноту и мерзость, ощущая величие и жестокость инфернальной Тьмы напротив. «Плевать! Выстою!» — Мельком уловимое в чужих мыслях, однако вопреки своим тщедушным сопротивлениям, внешне разнится, и посланник света кричит охотнее, забывая свои же слова и погружаясь в новую волну агонии, которая не приносит Древнему того насыщения и удовлетворения, какое было раньше от подобных пыток. Демон едва ли морщится от недовольства. К губам прикладывается горлышко граненой бутылки, и огненная горькая жидкость стекает по глотке, едва разливая новую порцию тепла и дурмана. «Зеленая ведьма» хороша, как и в прошлом, гасит силу и одновременно уводит в стазис, затормаживая потоки темной энергии, которые возможно давно бы сожрали Сандерсона до последней клетки его тела и частицы золотой магии. Этот… «посланник света» ещё пока не заслужил смерти, и скорее всего Блэк оставит его себе. На всякий случай? — насмешливое играет в голове, пока очередной глоток абсента делается не поморщившись, а бессмертный изворачиваясь от боли срывает голос в отчаянном крике. Нет, просто как гребаную игрушку… Как он пытался сделать игрушкой мальчишку! Изумрудная жидкость плещется в толстом стекле, разбавляя мерзкую какофонию звуков, он запивает серебристый дым горькой полынью, но ни к ангелу не успокаивается. В сгустке темноты сверкают холодной яростью золотые глаза, пока Тьма пожирает заживо светловолосого мужчину. Она жестоко оплетает стройное тело, впивается шипами уже в свежее разодранное мясо, проникает через кровь, через раны внутрь, слишком медленно для милосердия оплетая и выжирая внутренние органы, пока Древний просто на это смотрит, пытаясь в маску спокойствия. Блэк опускает горящий взгляд на утрамбованную землю под ногами Санди — печать начинающая подсвечивается синим никак не даст этому мудаку подохнуть или даже отключится в спасительный обморок. Она будет поддерживать его силы и удерживать на этой земле в сознании столько, сколько сам демон пожелает. Питч повторно затягивается сигаретой и упирается затылком о камень позади, оставаясь бездушным наблюдателем, и возможно из-за абсента, а возможно из-за воющих криков, неохотно позволяет сознанию вернуться в начало сегодняшнего ненавистного вечера: Демону было скучно. Демон, в бесполезной скуке прислонившись к облезшим белой краской дверям черного входа, все на том же клочке забытости, докуривал четвертую сигарету подряд. Казалось, блядь, он за весь день так и не сдвигался с этого ебаного, уже набившего ненависть, места. Но нет. День на паскудство, тянулся и тянулся, приводя с собой вереницу тех же дебилов в церковь, тех же жадных до его тела домохозяек и мадам бальзаковского возраста: поглазеть и на «случайность» расспросить, чуть ли не истекая слюной попутно. Но похуй. Маска работала исправно, и благожелательный уверенный в собственных эмоциях «Отец Блэк» играл, едва второстепенной задачей накидывая свои сети на вырвиглазно-яркий и сплочённый городишко. Яд скапливался на клыках, но также благополучно сглатывался, пока очередная мамаша, утратившая контроль за трёхлетним сыном и вообще позабыв о нем, заливалась перед ним соловьем. «Не только соловьем!» — ехидно вспоминается. Просто заливалась: текла, как сучка. Маска трещала под вечер, под сгустившиеся бархатные сумерки и зажегшиеся, до скрипа зубов, уютные теплые фонари, осветившие улицы, а визг детворы нозил и создавал новые поводы для ускорения планов. «Выжечь всё здесь к хуям!» Маска трещала, блядь, по швам, но держалась, из чистого демонического упрямства и ублюдского желания доказать самому себе — что на похуй остальные формальности. «Формальности? Так ты называешь Его? Формальность?» Даже желание выбросить к ночи очередную хрень на город, поглощая их в страхах и Кошмарах, не являлось той зацепкой к упорядоченному ублюдству и коварству, которыми можно было упиваться, наблюдая, как очередные тупые людишки — как скот — пожирают себя, дичая на глазах. Не радовало, не доводило до злобного наслаждения и густого насыщения чужой боли и ужаса. Эмоциональный нестояк, сука, на любой пиздец, который был в планах, и по идее который должен был удовлетворять, насыщать. Было… никак с самого ебаного утра. Было… похуй. Демон недобро поворачивает голову влево, в той стороне на окраине, по его предположениям, должна быть остановка. Последний гребаный задержавшийся рейс. Там… Блэк прикрывает глаза, слыша почти на физическом плане, как трещит ебаная оболочка-маска, трещит вся, разрываясь, дабы этот скот узрел его в истинной ипостаси, один раз и до полного сумасшествия. Безумия и агонии после. Чтобы они, перепугавшись до первородного ужаса, истерили и сходили с ума, лишь едва взглянув в его глаза, чтобы каждый здесь человечек… «Ебаный мальчишка!» — рявкает подсознательное рыком, и сигарета в руке сгорает красным всполохом за полсекунды, не оставляя после себя даже пепла. Маленькая Звезда, которая упрямо решила противится с самого начала. И вроде даже по меркам людишек мозги в этой хрупкой черепушке имеются! Но, нет, блядь! Разьёбаные мысли, которые и считать сложно, как стая птиц в разные стороны — хуй поймешь, что задумал, что на уме, что так рвет его изнутри. И почему, несмотря ни на что, это существо ещё подсознательно сопротивляется, до одури злясь и обижаясь… тоскуя дико. — С-с-сука… — слово переходит в неконтролируемый шипящий свист, и глаза Древнего на миг разгораются золотым ядом, но микросекунда кончается, и маска всё еще, по чертовой удаче, держится. Демон не пытаясь остановить волну проклятых и ненужных, не желанных, мыслей и образов; он срывается под конец дня — он нихуя не спокоен! Он в бешенстве, но даже самому себе подобная подстава кажется апогеем, и язвительное — «Окончательно ебанул всё разумное в Чистилище!» — уже не кажется просто издёвкой. Тьма, на этот раз вольная и извивающаяся около Хозяина, разделяет все новое и дикое, но она не разъярённая, как до этого, его Тьма — материя и суть одновременно, нечто эфемерное, но живое — она пластичнее, она принимает себя и изменения, Хозяин — нет, но она подождёт. Она лишь вьется рядом, омывая потоками неразбавленной глубиной мощи черноты, но даже она спокойна и покорна случившемуся. Удивительное преобразование за какие-то сутки. Что будет дальше — он и задумываться не собирается. Желание одно: автобус заберет глупое создание и ливанет из захудалого города прочь. Навсегда. Всё — сказке конец. И он нормально приступит к уничтожению и развращению города. «Лжешь!» Его злоба не только на весь род людской, но и на всех существ, населяющих мир этот — испокон времени неутолима и отчасти необъяснима, но сейчас, как никогда понятна — нехуй жить каждому. И пусть всё катится в Тартар, сгорая белым или синим пламенем — будет проще и лучше. Не нужно. Нахуй не сдалась ему эта связь! За какие бы гребаные жилы это новое и въедливое не натянуло, вырывая что-то внутри с адовой или райской болью, заставляя охуеть от переизбытка ощущений. Переживет. Перетерпит. Отпустит. Он почти успокаивается, делано игнорируя яростное нутро. Но его Тьма всё же умеет удивить: она влечет в иное, когда Блэк решает вытащить и подкурить пятую по счету сигарету. Тьма, то исчезающая, то появляющаяся на физическом плане материя черноты, подобно шелковому флеру напоминает о себе внезапностью, до этого будучи ленивой, она в одночасье одичав подле него, впивается предупреждением, вливаясь смертоносным ядом по венам и моментально заставляя кровь менять цвет на черный и густой. Тьма тянет за все нервные узлы с такой силой и молниеносностью, что первая мысль — в город нагрянул сама четырехкрылая падаль, учинившая взлом печатей. Демон тянет воздух по-звериному, наплевав на возможность быть пойманным. Он вычисляет шлейф и за мгновение перемещается, выяснив точку. «Надо было, блядь, думать!» — язвит внутри, когда он появляется в десяти метрах от злополучной остановки под тенью деревьев. Дело даже не в месте, и дело не в насыщенной сладкой, до боли в зубах, энергии благодати и света разливающейся на всю спящую улицу… Дело в знакомом до боли голосе, рявкнувшем, казалось бы, на всю округу: — Что я тут, нахрен, делаю?! Блэк медленно, не предвещающее ничего хорошего, переводит взгляд, чтобы увидеть… Мальчишку. Этого глупого человеческого детеныша, которого… К которому тянут руки… Маска с глухим треском рушится, не выдерживает и похуизм с вредностью, испаряясь за секунды в красном огне. Рядом с Джеком стоит представительный, зализанный и слишком сияющий на вид ублюдок, пропитанный настолько благодатью, что аж мутить начинает. Светлый в замешкавшуюся секунду еще не соображает, что внешне поменялось, он стоит так же что и до этого, увлечённо рассматривая белоснежного, жадно разглядывая, словно силясь что-то для себя понять и увидеть и одновременно протягивая руки к парню. Два события по своей непредсказуемости происходят в этот же миг: Тьма вцепляется в светлого, видоизменяясь острыми иглами, она кидается в подобии хищной пасти, смыкая челюсть с тысячами частоколов острых зубов на теле ничего не понявшего мужчины, и отшвыривая того на дорогу, на добрые двадцать метров от парня. А сам Джек, словно окончательно разорвав гипнотизм, да и в присутствии чего-то знакомого, окончательно приходит в себя, он не успевает среагировать на инфернальную черноту, что рвет живого «человека» совсем рядом, мальчишка чувствует, как что-то болезненно до конца рушится под ребрами и сгибается сразу пополам, тихо взвыв и хватаясь за футболку в районе сердца. Его боль почти физическая, начинает вцепляться острыми когтями тоски под солнечным сплетением, и ощущение не то инфаркта, не то приступа накрывают Фроста вместе с панической атакой. Ему больно, страшно, и душа обливающаяся тоской, рвет всё разумное, заставляя потерять контроль над реальностью. Микромиг идет прахом, но Тьма — неудержима, она, обжигаясь благодатью и светом, даже и не собирает отступать, пока демон сокрушенно осознает, что это, блядь, был прямой архаичный приказ его подсознания — уничтожить. Уничтожить любого, кто посмеет коснуться белоснежного! Маска сползает треснувшими кусками фарфора с его лица; белок изменяется на черноту, и вся радужка заливается опасным золотым огнем, кисти рук оплетает знакомый черный дым и ногти на пальцах трансформируются матовыми когтями. Когда уже распознанный по запаху и нитям светлой энергии Сандерсон вырывается на миг из чернёной пасти, и инстинктивно тянется за подпиткой к ближайшему слабому объекту, которым оказывается естественно Джек, так что на оглушенного болью мальчишку почти удается накинуть петлю покорности Свету… Древний мешает, оттаскивая молниеносно парня с того места, вцепляясь когтями в худые предплечья и разворачивая к себе, создавая вокруг Джека звуконепроницаемый барьер — нехуй слышать, тем более в таком состоянии-то, что будет происходить с представителем нижней небесной канцелярии. Да и видеть тоже. Блэк дергает мальчишку ближе к себе, позволяя тому уткнутся себе в грудь, пока сам не контролируя злобу, выжигает красным огнем аналогичный, только черный, ошейник на шее светлого, заставляя того упасть на колени в приступе дикой боли. Всё внимание снова переводится на белоснежного ребенка, пока Сандерсоном занялась озверевшая Тьма. Питчу хватает одно взгляда, одной нити, той самой, проклятой и натянувшейся между ними, чтобы понять — ублюдок взломал установленные барьеры, щиты и гипноз, тупо переебав половину ментального в голове и душе мальчишки, чтобы выяснить почему тот так не хочет уезжать из города. Тварь! Приказ Тьме и появившимся из темноты Младым — убить, не срывается низким рыком с его губ только потому, что светлый пожаловал злонамеренно и может стать информационной подушкой, а после и подушкой для игл, разумеется. Демон чувствует, как этот светлый кусок грязи связан с херувимом. Но развращённая тупая падаль, так и не вымолившая прощения у Небес когда-то, сейчас не приоритетна, пока им заняты взбесившиеся Млады и Тьма, чуя настоящий настрой Хозяина. — Дыши… — Блэк обнимает парня, осторожно придерживая. Пока Джек, будучи со взломанными щитами и всей той глупой, ненужной, ублюдской чуйкой укрепляющейся связью почти сходит с ума в его руках, захлебываясь эмоциями боли и тоски, отчаяния и желания одновременно… На случай не то ебливой судьбы, не то чтобы показать — до этого были цветочки, — демон, стоящий слишком близко, ощущает и точно знает, насколько Фросту становится хуже, насколько тот не может своим слабым сердцем и хрупким человеческим телом вынести сейчас всё ЭТО. «Это расплата ему, за твои блоки,» — издевательское напоминание с ощущением стекающей по глотке серной кислоты. Сандерсона остервенело разрывает Тьма и столь же нетерпеливо затягивает в образовавшуюся в асфальте черную воронку, перетаскивая скорее всего на самый нижний уровень тоннелей под церковью, чтобы добивать медленно и жестоко, но это сейчас демону уже безразлично; его внимание и ощущения — не справляющийся со своими эмоциями парнишка в его когтях. Смирения в его следующем поступке нет, скорее инстинктивное желание, окутывая холодным успокоением белоснежного и перетягивая большую часть всего того внутреннего ада на себя, даже не меняясь в лице, когда волна различных острых эмоций ебашит в сердце, в эти ненужные ошметки… — Дыши медленней, у тебя… паническая атака, это пройдет, — врет нагло и беспардонно — всё, чтобы отвлечь это мелкое белобрысое существо, вновь спеленать вырвавшуюся бурю, не нужную ни ему, ни Джеку. А после вновь похерить его память этой ночи через несколько минут, когда успокоится. Создать для Фроста привычный мир, где всё хорошо и нет ни монстров, ни гребаной ненужной связи, ни желания эту связь чувствовать и тосковать, сходя с ума… — Питч… — едва различимый хрип и судорожное, но до безумия точно понимание самой интонации и обращения. Джек сейчас знает и осознаёт, что хочет этим выразить, и каким будет следующее его слово, если позволят. Блядь. Блэк пораженно прикрывает глаза, и неконтролируемо удлинившимся когтями притягивает мальчишку еще ближе, точно давая понять — не просто придерживая из вежливости, нихуя не поддерживающий контакт. Собственничество, взвинтившие в край, не принимает другого расклада, и как же в этот миг, поддавшись слабости и собственному нутру, демону хочется запустить пальцы в белоснежные волосы, прижимая сильнее, обнимая и успокаивая, усыпляя намеренно, но аккуратно, безболезненно. Ублюдок взломал щиты и пелену забвения, поэтому Джек отрывками, но вспоминает часть первой проповеди с представлением, и свои тогда мысли — эмоции… Но не это критично — сам тон мальчишки сейчас: его эмоциональность, то, ебаное, разъедающее, с какой жадностью Джек произнес имя. Впервые. Все это стекает словно по собственным внутренностям, опаляя так, как ни один из известных ему огней Ада и Чистилища вместе взятых. Жидкое и опасное, и одновременно желанное — так, чтобы захапать, не отдавая, сразу и всего, исчезнуть вместе с ним с этой мерзкой улицы, оставляя светлого Младым, забрать с собой в безопасность, в покой, отогревая холодные пальцы из-за потерянной энергии, успокаивая и разделяя эмоции, разделяя ночь, наблюдая, чтобы белоснежный заснул нормально и без кошмаров… Но единственное, что Блэк делает — чуть отстранив Джека, заставляет того поднять голову, придерживая когтем за подбородок, устанавливая зрительный контакт и без каких-либо эмоций на лице шепчет заветное: — Забудь… — это срывается болезненным, бездушным с его губ, и нитью отрешенности связывает хрупкую душу, заставляя медленно, но окончательно успокоиться, скрывая всю бурю под толщей мертвых вод безразличия. Демон видит, как все таившиеся в ярко-голубых глазах эмоции прячутся в темноту хрупкой души, как замки сковывают, и ментальное состояние едва ли приходит в упокоенную норму. Блэк даже не щелкает пальцами, чтобы усыпить мальчишку — всего лишь тонкое и неуловимое движение энергий, чтобы окончательно дать юному организму команду «отбой», и белоснежный обмирает в его руках, проваливаясь в слишком глубокий, без сновидений или кошмаров, сон. «Это всё, что ты… хочешь?..» «Нет. Это всё, что я могу… ему дать.» Питч приказывает безразлично Тьме новое — развеять барьер с улицы и создать пелену беспамятства для каждого, кто мог стать свидетелем случившегося, а сам, подхватив осторожно парня на руки, исчезает с автобусной остановки. Второй этаж — чердак, переоборудованный под комнату Джека, встречает людской простотой: пыльными досками ещё кое-где, чисто подростковой неряшливостью разбросанных вещей, тишиной и прохладой, тянущейся с открытого окна. Мужчина кладет белоснежного на расправленную постель прямо так, поверх, окидывая чисто профессиональным въедливым взглядом на наличие еще каких-либо то повреждений. Этот сукин сын не успел ничего, кроме как попытаться влить благодать, запудрить мозги одной из степеней гипноза, которую применяют светлые, создавая эйфорию в голове ребенка. Тихий вздох в следующую секунду не должен заканчиваться низким рыком, но ебаные грязные пальцы ублюдка касались этой кожи! Блэк проводит над телом Джека раскрытой ладонью, стирая красным огнем все эфирные прикосновения и чужую энергию, проверяя последний раз свои блоки и понимает, что, блядь, это был последний раз — больше блокировать и стирать память этому мальчишке нельзя. Рядом скрипят угрожающе рассохшиеся деревянные половицы, и слышится приглушенно не то шипение, не то рычание. Трое Младых, с дикими повадками материализовываются в комнате: они, осматривают помещение и подходят ближе, обнюхивая насторожено парня, лежащего на кровати. Пиздецом становится ещё одно стоическое доказательство — как осиновый кол в сердце вампира — Младые не рычат и даже не шипят на белоснежного, они скалятся по-своему довольно, и бесшумно прыгнув-перетекая на кровать слитным движением, размещаются с разных сторон, даже не получая никакого приказа до этого. Дикие инфернальные создания, на манер сторожевых кошачьих умащиваются в ногах Джека, и посылают в полный игнор его самого, как Хозяина. «Попал…» — звучит очередным адским колоколом, словно вновь его судят на нижних кругах. И он бы сейчас предпочел вновь те моменты, нежели эту доказательную констатацию. Демон исчезает из спальни мальчишки, наплевав и не утруждаясь что-то приказывать диким гончим: они — охуевшие создания — посчитав мальчишку младшим хозяином и признанным, никому не дадут подойти к этой комнате, не говоря уже о том, чтобы навредить… Джеку. Достаточно въедливый в своем крахе самоуверенности выдался вечер, согласись? — подытоживает заново в голове, обрывая воспоминания, и одновременно ядовито напоминая, что виной тому, что белоснежный лежит сейчас в отключке и с перебитой, но наскоро залатанной ментальной связью и памятью — является он сам. Отстранился, закрыл, отослал. Хороши последствия, не так ли? Абсент не может гасить всё; утробный звериный рык, и чернота, терзающая тело, озлобляется, неуправляемой кляксой с множеством пастей впиваясь в истекающего кровью Сандерсона по новой. Но Блэк по-прежнему не собирается давать оценку тому, что делает и почему именно в такой беспощадной манере. Подводя итог дня и ночи чисто сознательным и логичным, не давая внутреннему захватить и поглотить со всеми всеобъемлющими ощущениями нутра. И его ирония — как наказание ещё и в том, если б перевесом являлась поимка хренового шпиона — разносчика гребаной благодати. Подумаешь, цена — один жертвенный мальчишка!.. Только это, вопреки цинизму, многотысячелетней жестокости и бездушности, не работает. Приоритетные всё так же, как и четыре часа назад, являются мысли не о том, что задумал Херувим, и что выложил Сандерсон, а то, что его бесит до белого огня под кожей — мальчишке было больно! Джеку было больно от взломанных щитов, от воспоминаний! Человеческий детеныш по своей беззащитности и по ангельской случайности ебливой судьбы вновь ощутил всё то, что должны наоборот с упоением и робостью ощущать другие истин… Демон мысленно прикусывает себя за язык, не в праве такое озвучивать, даже в своей ебанутой голове. Нехуй думать о таком. Заикаться сразу после суток несвоевременного, ненужного знакомства. Но всё равно как бы он не переключал свое внимание на пленника, как бы не пытал того, когти так и чешутся распороть это ебаное светлое надломленное лицо, разломить наживую ребра и вытащить вонючее сердце, запуская туда острия черноты. Крики Сандерсона не слышны наверху, но вовсе не ласкают слух, не приносят за собой ничего, когда демон невербальное спускает с контроля Тьму и та ещё охотнее с жадностью накидывается на свою игрушку, выявляя все самое светлое и эфирное в месиве этого тела. — Зачем? — Блэк слышит свой низкий хриплый голос, но не может, уже не хочет контролировать, — Зачем нужно было выцеплять именно его? Под десяток разномастных придурошных было на той гребаной улице: подростки, дети, до школята — вся малолетняя масть, которая так прельщает некоторых «праведников»! Но не-е-ет, эта гнида целенаправленно полезла именно к Джеку. К мальчишке, который вообще ничем не отличался, стоял и ждал скорее всего автобус, который должен был уже уехать! Сигарета снова истлевает красным всполохом между пальцев, как и глаза вспыхивают звериной яростью. Недомученик на это лишь качает медленно головой, продолжая играть в смелого поборника света. — Каки-м… бы ты не был, мразь адова…каким бы Древним или страшным или даже из Малого Круга, более… ничего я тебе не заявлю… Я оставлю в свете в-все свое… знание и память, и буду до кон-ца… — Санди закашливается, чуть не захлебываясь кровь и ему приходиться сплюнуть на землю, чтобы глотнуть порцию воздуха. Он мучительно стонет на путы, которые сжимают его сильнее, ломая несколько ребер, а его бравада кажется столь же смешной, как и попытки в преданность Свету. — Каким бы Древним и страшным не был? Да? — насмехается Блэк, и внутренне его так и подстегивает, вливаясь зеленым огнем в вены, поиграть, дать увидеть и посмотреть на реакцию, дать понять этой погани на что она нарвалась. — Вер-р-но… — задыхаясь от боли, но все ещё в состоянии говорить, заикается блондин, — Я встречал ваш поганый и Больший и Малый Круг… И более никто мне не страшен, какую бы… боль не причиняли, в какое бы безнадежие не окунали. Я — ярый златой свет, ибо Он всегда со мной! Храбриться решил значит. Ни то от бездумных слов, ни то от того, что светлый по-прежнему может говорить вменяемо, если соберет волю в кулак, демона это выводит на гольную сухую ярость, после которой обычно не выживают. Разве? Но ответ в другом, и он тебе известен. Тебе на это подобие мученика плевать в равной степени, как и на четырехкрылую падаль. Просто вот этот… — он смел тронуть того, кого трогать не полагается более никому. А теперь эта мразь решила проиграть в смелого, уклоняясь от ответа, почему целью стал мальчишка! — оно шипит низшим зовом на грани сознательного и бесконтрольного, и проще действительно удавить его. Но, так не пойдет. Раз эта сука решила в долгую, выбирая до конца побыть праведником, выебываясь и не отвечая на прямое, азарт и злая доля предвкушения дает где разгуляться. — Малый… Да? — Питч скидывает тени со своих плеч и делает шаг вперед, на относительно освещаемую часть, ближе к пленнику, и видит наконец явственную перемену исказившегося в страхе лица, — Ну расскажи мне, как эти мелочные сучки, ни на что не способные, тебя рвали и драли?.. Реакция Сандерсона не разочаровывает: мужчина, взвыв испугано, насколько позволяют впившиеся в кожу и мясо путы, дергается всем телом назад, округляя глаз в бешеном неверии и ужасе одновременно. На что демон только ухмыляется ядовито, склоняя голову чуть на бок и наблюдая, как гребаные пазлы окончательно встают на место в голове светлого, и как тот теперь по-настоящему осознает к кому попал. Маску бравадности и все бойкие слова о свете и силе непогрешимости Санди пугливо проглатывает, на собственную обречённость забывая даже слова молитв. «Лучше был бы Древний. Высший… Да хоть Архидемон! Лучше бы они или сам Малый Круг!..» — Вонзается панической иглой в его мозг. Он, одарённый золотым светом, бессмертный, не раз обжигавшийся на демонах, и даже побывавший в плену, пытаясь искупить свои грехи, знает, к сожалению, и своему черному отчаянию, кто сейчас стоит, возвышаясь насмешливо перед ним. Тварь. Тварь из самого Чистилища. Единственный Древний, что там выжил… Единственный Древний, что, по слухам, поглощает и уничтожает каждого, кого пожелает, сжирая и эфирных и инфернальных существ. Бешеная, безумная, неуправляемая, так и не подохшая за много тысяч лет, Тварь, которую ненавидят и боятся свои же, но так и не могут никак убить. *** Он оседает небрежно и нихуя не грациозно, просто приваливаясь к черноте алтаря и сползая вниз, с гулким стуком бутылки о деревянные доски пола, вытягивая ноги и запрокидывая голову назад, на покорёженный Тьмой некогда святой алтарь. Демон не придает сейчас именно этому значения, нет даже злорадства, есть усталость. Свихнувшийся в конец Сандерсон остался там в подвале, на раздолье теней, низших черноты и нескольких Младых. Ублюдок вроде и сказал все, но ощущение недосказанности и скрытого всё еще чувствуется на кончике языка. Каждая ложь и недомолвка слишком хорошо чувствуется им. Блэк недовольно переводит взгляд вперёд и морщится, как от прикосновений благодатью, что оставили Престолы. С распахнутых дверей тянет летней утренней росой на зеленых травинках, там, внизу, у первых ступеней лестницы стоит сизый — серебристый туман, и тишина такая, что даже отсюда можно услышать журчание через несколько улиц местной речушки. Паскудное в своей терпимости и тишине место. Не нужно! — Бьется в голове набатом похлеще колокольного, заново уводя в злобу и непокорность случаю. Это гребаное чувство возвращается, не смотря на пытки, страх и безумие светлого, коим демон упивался, несмотря на то, что равно упивается ещё и абсентом сейчас. Ему. Это. Не. Нужно. И кому конкретно сейчас Древний адресовывает эти слова — не знает. Себе? Человеческому мальчишке? Это. Неправильно. Всё что Блэк творил за почти бесконечную, долгую, похабную, грязную жизнь не шло ни в какое сравнение. Всё оно могло быть объяснимо и приемлемо. Но только не это. Тишина серебряного утра, на стыке сумерек ночи и предрассветной лазури уничтожает, давит той самой глубиной немоты и «правильностью» происходящего. Нихуя в его жизни не было и не будет правильно. Ни в одном аспекте — и это и есть норма. Бытие ебаного существа на одном из кругов Чистилища. Ничего более он и не хотел, попав на это «задание». Вычислить, передать сведенья, по возможности замарать или повредить херувимскую проститутку и получить окончательную амнистию, сваливая в глубины или вообще в другой мир — всё, о чем стоило помыслить. Но. Не. Это. Связь, подобно кислоте, разъедает цинизм, глушит злобу и ярость, убивает своей невозможностью, нереальностью. И какой бы паскудой Питч сам себя не считал, не превозносил и не гордился, наплевав на все догматы Ада и Небес, сейчас это новое и чистое — вьет из него веревки, и дает призрачное — уникальное для каждого, сука, инфернального существа. Ебаный дар, который не заслуживают, но который сваливается, как снег на голову… За который готовы рвать глотки и устраивать понедельные Армагеддоны. Дар, что презрительно на словах отвергается и насмехается любой тварью внизу, и лишь в кругах Высших, или наедине с собой приравнивается к уникальному совершенному благу. Дар, что прекрасней и долгожданней, нежели прощение, свобода… Крылья… Одно существо на всю вечность, и для каждого своё… Душа, что принимает и дарит, неотделимая, уникальная…своя долгожданная. И ни одна тварь не смеет быть таковой, когда такое чудо свершается, являясь не то за грехи, не то за благие дела. Кто-то ждет несколько веков, а кто-то не может дождаться и тысячелетий, так и сдыхая, не познав — каково это — быть не одному. На всю историю Ада и Небес с погрешностью на миллионы лет и на миллиарды эфирных и инфернальных существ — хорошо, если наберется несколько десятков таких случаев. Сизый туман, словно живой, заползает на ступеньки крыльца, обволакивает своей мягкой дымкой, чтобы прохладным ветром заплыть по пыльному полу вглубь, свежестью сочной травы и запахом диких яблок, успокаивая словно в насмешку, боязливо-аккуратно холодя кожу демона, кожу, что на самом деле не восприимчива уже к инфернальному огню и льду, выжженная не одну тысячу раз и восстановившаяся ещё больше. «Зеленая ведьма» заканчивается, граненая бутылка глухим стуком ставится на пол, раздраженно отталкиваясь подальше ботинком. Тьма лениво издевается над священным камнем позади, разрушая мрамор, впиваясь в трещины, уродуя и оскверняя, шелестя, подобно черному песку. Она спокойна и понятлива, слишком… смерившаяся, даже воодушевленная, чувствуя знакомых Младых на другом конце городка и конкретно того, кого те защищают. Тьма любопытна и охотна до маленького существа. Только вот демону тошно так, что охотней было бы опять вниз, туда, где нет нормального воздуха, задыхаясь от копоти, ядовитых испарений ртути и серы, вездесущего привкуса и запаха крови, и желчи. Там было бы проще. Понятливей. Не стоило даже думать — ощущать тем ошмётком, что смертные зовут сердцем в метафоре, про слово «душа» он и заикается не смеет. Прекрасно зная, что у такой Твари её точно не было с самого, сука, начала времен. Но, как факт и паскудство судьбы и проведения, по неизведанной случайности, не какому-то благородному и чистивому воину Света достался этот не огранённый драгоценный, а… ему. Тебе блядь, — издевательски в мыслях, упиваясь собственной впервые беспомощностью и растерянностью, — Достался мелкий человеческий детёныш, который, если бы ты не ограничил его эмоции, поставив барьеры, в момент бы всё понял и сейчас бы находился здесь. Рядом! Внутреннее Блэк бесится, внутреннее он впервые так сходит с ума, под маской полной апатии и похуизма, ибо внешне он даже не шевелится, всматриваясь в серебряную даль и кусок виднеющихся домиков по ту сторону дороги, внутренне же — оплавляя не то запреты, не то собственные рамки, понимая, что действительно Джек мог бы сейчас уже быть здесь — подле. И ты бы мог его видеть. Разговаривать, не нацепляя тошнотворную маску священника. Ты бы опекал его, давая стопроцентную уверенность в защите и спокойствии. Мог бы… прикоснуться к мальчишке. Своему, — не то в слух, не то в мыслях, ранним прохладным утром, а где-то там — снаружи — городская умиротворённая тишина и россыпи алмазной россы на траве. На другом конце городка, недовольно во сне свернувшись, спит беловолосый паренек, кутаясь в клочок покрывала из-за тянущегося с открытого окна влажного сквозняка, не то успокоенный, не то согретый инфернальными дикими гончими. А Древний, наплевав на маскировку и едва подействовавший алкоголь, сидит посреди видоизменённой черной церкви, не смея даже в слух произнести, но шепча одними губами: — Мой. *** «…I look inside myself and see my heart is black…» Он степенно выдыхает, попадая ровно в такт вдумчивой нарезке последних долек бекона и телятины, пока справа на малом огне в сковороде растапливается ароматное сливочное масло. Джек медленно, по-утреннему лениво, ведет плечами и все никак не может проснуться, не смотря на энтузиазм с завтраком и играющую в наушниках полюбившуюся песню. Утро серебристое и золотистое одновременно. Через окно кухни, выходящее на задний двор, а дальше на широкое незаселённое пространство, где вдалеке стоят амбары с фермерским оборудованием, переливаются цвета лета и Жизни. Амбары окружены лесами, из которых сизой поземкой туман тянется под зелеными тенями деревьев, по траве, создавая серебряное покрывало, но красота прохладного утра перебивается заливающим макушки деревьев и уже часть поля поднимающимся ярким солнцем, что окрашивает кроны и траву в позолоченный, слепящий и теплый. Умиротворенное состояние просыпающейся природы, и приподнятое состояние самих людей, некоторых еще сонных, а других бодрячком — тоже гармонично вливается в атмосферу ещё одного летнего мирного утра в Монтпилиере. Переведя взгляд снова на продукты и разделочную доску, Джек сдвигает брови к переносице, едва хмурясь. Его удивление начавшимся ещё одним днем вызывает противоречивое: он ничего не помнит о вчерашнем вечере, о том, как он прошел и что собственно в нем было под вечер и ночь. Но несмотря на это он, как никогда, нормально выспался, и утро предсказуемо не началось с сестры, вламывающейся к нему в комнату, с ее излюбленными вигами, порывами позитивного настроения и заряда бешеной энергии, которыми она просто давила его, душила в самую чертову рань. Тот ещё ужаленный в задницу жаворонок. Мысли парня текут в привычном, казалось бы, направлении и сейчас или из-за непреходящей сонной неги, или по какой-либо другой причине он не придирается к грубым мыслям в голове, пропуская налегке обзывание неприкосновенной в оскорблениях Эммы. Джек делает методичную успокаивающую его работу, аккуратно и неспешно, разливая круговыми движениями растопившееся масло по всей сковородке, посыпая то щепоткой сахара и примерно такой же щепоткой острого кайенского перца, и с легкой улыбкой заправского шефа, после выкладывает пласты бекона и тонко нарезанной телятины на эту сливочно-острую подушку, убавляя огонь на минимум. Утро начинается на удивлении отлично — мерно и тихо, под разливающуюся песню утренних птиц. Это умиротворение как никогда радует и успокаивает с момента его приезда. Да что там — за весь год. Это заставляет парня по максимуму расслабиться, «…Maybe then I'll fade away and not have to face the facts…» Губами подпевая, чему-то улыбаясь неосознанно, пока в следующую заготовку разбитых трех яиц не добавляется молоко, а на поджаренный и же скворчащий беконе кладется веточка розмарина. Он рад что в это отрешенно состояние никто не вмешивается, никто его не трогает: Ник еще раньше умчался помогать другу на крайнюю ферму, следом и умотала на своем монстре Туф, что-то бросив напоследок о сборе яблок. Толком как они смылись с утра пораньше, лишь бы не встречаться с гиперэнергичной Эммой, Джек не понял, ещё валяясь на кровати и кутаясь в плед с головой. Зато потом наступила тишина. Сестричка же, решила сегодня его игнорировать, погружаясь, судя по всему, в очень бурную переписку с подругами, и выясняя с ними отношения. И Джек наконец смог быть предоставлен самому себе. Благодать, о которой он, твою ж мать, мечтал столько времени. Ароматный запах трав с поджаренным мясом, распространился по уютной залитой золотым светом кухни, и Фрост жадно облизнув губы, осторожно влил в сковородку будущий омлет, прикрывая утренний «шедевр» кулинарии крышкой. Одно из его редких, к сожалению, но любимых занятий. Любимых, потому что Фрост может и учится готовить новое, ему интересно и важно, чтобы еда была приготовлена с душой и вкусно, под его вкусовые предпочтения, редкое — он терпеть не может чтобы кто-то ошивался рядом на кухне, когда он начинает готовить. Его это вымораживает до скрежета зубов, и еще хуже — если кто пытается взлезть и посоветовать что-то, подивившись его гастрономическим и вкусовым извращениям. Поэтому сегодня, прям как по заказу, у Джека карт-бланш и довольная ухмылка на лице, предвкушая завтрак в одиночестве и спокойствии, без внешних раздражителей. Мысль цепляется за раздражители. И неохотно приводит парня к вчерашнему, к тому, почему он ничего не помнит, как бы не силился выстроить образы в памяти по порядку. Как бы не хотел одновременно выкинуть из головы тот разговор на заднем дворе церкви… Фрост вздрагивает, и машинально потирает грудину; неясное чувство, кольнувшее внутри, не настораживает, скорее тянет что-то, как нечто важное, но не опасное, скорее неприятно-болезненно. Притом Джек с удивлением обнаруживает в этом коктейле, что не испытывает неприязни к… вчерашнему. Просто это странно, то, что не поддается его логике и анализу эмоций. Он не понимает до конца, что чувствует, и списывает кольнувшую его тоску, на сильную неловкость и незавершенность. Незавершенность? Как будто ты не договорил, и решаешь сейчас заглянуть на обеденную службу, да? Он игнорирует глупые насмешливые мысли, решая весь день посвятить себе и Джейми, вспомнить старые времена и на самом деле тоже отдохнуть, повеселиться с другом. Джек решает не надумывать того, что скорее всего и нет в его эмоциях. Тем более он и не знает каково это — испытывать такие противоречивые чувства. Лучше он вернется к чему-то привычному, знакомому и простому. И если Ник позволит, больше ни ногой не ступит к этой долбаной церквушке и не встретится с новым священником. Парень выключает газ и, выдохнув, переключив на плеере песню, приступает к нарезке домашнего хлеба, который так старался и пек Ник. Всё же домашняя еда у этого здоровяка выходит лучше, нежели новые загоны по уверованию и походам в церковь. *** Вопреки всем его ожиданиям, день не начинается и не проходит прекрасно, несмотря на надежды умиротворяющего и спокойного утра. «Джейми, будь он неладен!» Фрост шипя, выпрастывает правую руку, встряхивая кистью со всей силы и морщась болезненно; удар был хороший, сгоряча. Но парень даже не смотрит на саднящие костяшки, петляя по улицам в свете заходящего пурпурного солнца. Ему необходимо сбросить пар и не сорваться в своей жалкой попытке на кого-то из близких! И чего Джейми только в голову взбрело опять поднять эту тему? — возмущается Джек про себя, закусывая нижнюю губу и жалея, что начал спор с другом. Впрочем, после первого наводящего вопроса, того уже было тупо не остановить: Джей, как заведенный, как бешенный, стал доказывать ему обратное и спорить. Словно невменяемый, злющий о не видящий ничего кроме красной тряпки. Что случилось с этим парнем за несколько суток? Что вообще творится с эмоциями Джея? Вроде и виделись до этого, но у Джека чувство, что парня снова как будто подменили: эти несвойственные тому грубые замашки, безэмоциональность и разговор через «не хочу», словно делает одолжение, а эти его брезгливые выражения в адрес приехавших на каникулы давних знакомых — тех погодок, которые были здесь каждый год и уже являются номинально друзьями детства? У Фроста дежавю — он попал на год назад, когда Джейми был неуправляемым озлобленным придурком. И это парня пугает, пугает снова увидеть друга таким — диким. Если бы Джек не знал так хорошо Баннета, то подумал, что это два разных человека — тот, кто встретился по приезду, и этот — сегодняшний, одурелый психованный эгоист. Они поссорились в хлам: с криками и взаимными оскорблениями, даже матами; Джейми — падла взбесившаяся — сделал то, что никогда бы до этого не сделал, не сказал наверняка, будь он в уме. Он высказался о своей прекрасной жизни, сравнивая её с жизнью Фроста, как ледяного и бездушного одиночки, с которым никто даже заговорить не хочет, что сам Джейми, единственный, кто с ним дружит, а остальным, даже собственной сестре, Джек и нахрен не нужен... Что ж. В чем-то этот крикливый придурок был прав. Хорошенечко поддел, ничего не сказать. Джек выдыхает сквозь до сих пор плотно сжатые зубы и заворачивает за угол метеором, не смотря по сторонам и чудом не столкнувшись на тротуаре с десятилетками на великах. Парень шипит змеей и сдерживается чтобы не ляпнуть на мелочи чего-то жестче, припоминая о своем недозволении выражаться нецензурно. До драки дело не дошло, хотя он был близко, но предпочел сбежать, не дослушивая обидные и ядовитые слова вдогонку от невменяемого друга. Костяшки Джек сбил по дороге, отыгрываясь на одном из деревьев. Впрочем, кто ещё на ком… Фрост кидает взгляд вниз, и выдыхает более спокойно — хоть крови нет. Что, черт возьми, происходит с этим городом? Что происходит с Джейми? Почему? Почему он не может повести себя адекватно, меняя свой характер как хамелеон и словно страдая расстройством личности? Понять его? Принять? Джей ведь прав, у Фроста... нет никого в друзьях, кроме него. Джек так им дорожит! Он так сильно хотел этим лето вновь обрести старого доброго друга, и обнажился по началу, расслабляясь, а вышло все наперекосяк. Может, действительно дело не Беннете, а в нём самом? Проклятье! Джек дает необоснованному чувству вины и потерянности захватить себя; каждая крупица несправедливости и желания сделать все правильно, верно, по-доброму, не нарушая чужую волю царапает изнутри, принуждает замолчать собственную непокорность и обиду. Он хочет быть хорошим другом, черт возьми! Парень в противоречивых разрозненных чувствах не разбирает дороги, он просто пытается сбежать от конфликта, от жестоких слов, от непонимания того, что происходит здесь с людьми. Джек и не осознает, как останавливается на каком-то крыльце, запыхавшись и хватаясь вновь за сердце, растирая грудину, словно это поможет стереть вспыхнувшую огнем боль. Ноги сами принесли его в это место. Правда...какое? И лишь когда солнце слепит в спину последним заходящими лучами, парнишка резко выдыхает и наконец приходит в себя, ощущая, как поднимается по ступенькам и заходит в просторное помещение. Джек даже не успевает среагировать, как знакомые ладошки внезапно появившейся в поля зрения Эммы, утягивают его в сторону, и она что-то быстро тараторит шепотом затаскивая его в тень. Наконец парень возвращается в реальность, и с ужасом осознает, что успокаивается лишь здесь — в церкви.