9 Печать Завета

До чего же ему, твою ж, паскудно! — Джек с силой обрывает ветку, когда пробирается через тропинки парка в совершенно ином направлении, которое строил изначально. В нем бушует негодование, злоба, обида, едва ощутимое ликование от шуточной победы и всё тот же добрый, не разбавленный ничем, адреналин. Он прищуривается, когда солнечный свет, пробиваясь через густые зеленые кроны, слепит глаза, и шипит подобно злой кошке от палящей жары. То ещё приключение на доброе начавшееся утро. Хотя, вскоре уже будет обед… Наверно. Парень плюет на пересчитывание времени и сколько бродит старыми узкими тропами по паркам, что высажены в городке; он как путник — перебирается с одного на другой зеленый массив, как на островках, редко вылезая и спешно переходя какую-то улицу или часть проезжей части. Город медленно вымирает: жара, начавшая палить, выгоняет каждого со знойного простора. Горожане предпочитают кафе с кондиционером, тенек под деревьями возле речушек или же свои дома. Даже те, у кого есть бассейны на заднем дворе не желают в них плескаться — солнце иссушивает, и люди под его лучами изнемогают быстрее, теряя всю свою выносливость. Город разогревается, как на дьявольской сковороде. И лишь он один вопреки паршивой погоде и тишине вокруг, под стрекот крылатых насекомых, бесится белой молнией, петляя и даже не пытаясь остановиться, словно пробираться на своих двоих по жаре через весь город — единственный вариант израсходовать всю энергию и успокоиться. Фрост не задумывается над своим маршрутом, не считает и правильным возвращаться домой в таком состоянии. Нос и руки ещё саднят, но на его счастье нет перелома и даже трещин, а то что кровь видна — сущая ерунда. Планка настроения сходит на нет окончательно, когда в бесполезной злобе он теряет свой маршрут, глупо начиная выбирать хаотичные пути дальше на запад или уже север города. Джек чертыхается, когда совсем сбивается с пути и не может целую минуту понять где он, теряясь и быстро мотая головой из стороны в сторону. Мысли путаются. Он бесполезен, он вновь ненавидим всеми — словно сейчас на него смотрят осуждающе все жители города, брезгливо переговариваясь меж собой. Парень трясет головой сильнее, и делает зигзаг, ускоряя свой шаг, напрасно считая, что это поможет успокоится или понять, где же он, черт возьми, находится. Не то чтобы он за столько времени не знал наизусть городишко, но именно сейчас на подлость случая вся топография вылетает из головы. Фрост не решается даже назвать улицу, около которой сейчас находится, и единственным правильным для него становится повернуть куда-то назад, выйти через очередную узкую, из-за близко растущих шиповых кустарников, тропку, что далее ведет к тротуару. Это правильно, наверное, — пробегает мысль в загнанном уставшем и агрессивном сознании, и парнишка даже не замечает, как дернувшись в новом направлении обдирает голые предплечья шипастыми, не обстриженными вовремя, ветками кустарника. Он дергается от резанувшей нежную кожу боли, разворачиваясь наполовину и тут же шипит от досады, чувствуя очередную поднимающуюся из глубин души волну злобы, досады и неудачи. Чертов полный лузер, во всем! — мелькает в сознании, перед тем как Джек шарахается от кустов и так же внезапно врезается спиной в кого-то постороннего. Он не успевши додумать и сориентироваться, проглатывая вскрик, и резво оборачивается к незнакомцу, чтобы заново проклясть и возненавидеть этот день. Или всё же благословить? — язвит на краю сознания, пока предательское сердце замирает на один удар, а его осматривают как нашкодившего котенка снизу верх. Этот жестокий взгляд цвета плавленого золота заставляет его так и замереть на месте, всё ещё чувствуя застрявший в глотке панический вскрик. Джек не ожидает, оглядываясь быстро по сторонам, оказаться на заднем дворе, почти на том же пяточке, что и в тот раз около церкви. Не ожидает и, честно сказать, не хочет в равной степени быть под этим бесцеремонным властным взглядом; чувствовать настолько близко этого человека. Он правда хочет что-то сказать, чувствуя, как секунды тишины утекают и давят одновременно, но лишь досадливо морщится и дергается в сторону, попытавшись убежать в очередной раз. Бег — это всё, что тебе осталось в этой жизни! Бежать от обстоятельств, от ответственности, от собственных страхов и желаний, от себя самого, — разъедающей желчью звучат слова в голове, и становится вовсе ублюдски, словно это его последняя точка невозврата, перед абсолютной в своем уродстве пустотой. Смирение. От мальчишки пахнет смирением, выжигающей смесью обиды и отчаяния, с привкусом такой глупой злобы — человеческой, бессильной. И Блэк даже не пытается скрыть усталый показательный вздох, медленно сканируя взглядом в очередной раз явившееся на его территорию белое блядское бедствие. А мало тебе было проблем... — подъёб подсознания остаётся проигноренным, когда Фрост дергается заново, и все же что-то переключается в таком несовершенном детском мозгу, пока парнишка пытается сбежать, дернувшись назад. Демон ловит его за микросекунду, протягивая руку и предусмотрительно хватая за локоть ниже уровня свежих царапин. И тут-то наконец пацан включается, словно скинув с себя толстую пленку отчуждения и самобичевания; он распахивает в неверии и негодовании голубые глазища и шипит уже в слух: — Да какого хрена?! — и тут же вздрогнув сам, замолкает, словно вообще не должен был говорить именно так. А тебя это напрягает,— выхватывает внутренней змеей, и скрывать — делать вид что нет — поздно. Слишком нетипичные реакции для подростка, слишком много зажатости и испуга своих же слов и поведения. Древний слегка склоняет голову, и на пока что выкидывает эти размышления, всё ещё отчасти сопротивляясь внутренним инстинктам защитить и присвоить на всю гребаную оставшуюся вечность только себе. Вместо этого он оглядывает более читаемым взглядом паренька и нагло второй рукой задирает тому голову, оценивая размазанную струйку крови под носом, едва различимое красноватое пятно на переносице и совсем смазанную ссадину на верхней губе. Блядский человеческий возраст. Блядские дети! — Не Звезда, а ебаный астероид! Пока не переебёшь всё, не успокоишься нахрен!.. — вроде и вслух, но вроде и для себя несдержанно шипит Блэк, отчасти сейчас даже не задумываясь над смыслом, уже смелее осматривая покоцаного мальчишку, который ошарашен услышанным настолько, что разрешает себя осматривать и ощупывать прохладным длинным пальцам. Однако, когда в следующие секунды до Джека доходит смысл услышанного, он в неверии хлопает глазами, а после не выдерживает и прыскает от смеха, дергаясь в сильной хватке. — Не вертись, чудовище! — низким рыком приказывает Блэк, ежесекундно контролируя ублюдскую человеческую маску, чтобы не изменился цвет глаз. Как бы ты не отрицал и не хватал себя же за глотку, но кровь на коже этого существа — слишком выбивающий фактор, да? А про то, что кто-то смел его ударить, сейчас и вовсе тебе не стоит задумываться.... — Ещё исчадием ада назовите… — не испугавшись столь грубых слов в приказной форме, фыркает Джек сбивая всю внутреннюю ярость демона. Он закусывает чуть саднящую губу, но вообще наплевательски пропускает тот факт, что его утягивают ближе к крыльцу, через яркий просвет между деревьями, когда солнце бьет в глаза и он практически ни черта не видит перед собой, доверяя этому мужчине вести себя. — Назови, — безапелляционно поправляет... святой отец? Блэк? Блядь, как же это тяжело и сложно! Про перейденные грани и формальность нынешнего общения, парень вообще не собирается задумывается, и так всего случившегося хватит на эмоциональный триггер в ближайшую неделю. Но на последние слова... Джек, черт возьми, прикрывает глаза словно прислушиваясь, покорно принимая. Долгожданно. Наконец-то отпуская себя. Этот неконтрастный переход на «ты», словно отцепляет с него ещё одну тяжелую цепь, которая душила и не давала жить. Под ребрами, в глубине сердца, что-то очень тёмное, но безумно дорогое ликует даже от такой мелочи и затапливает теплым медом всё нутро. Джеку становится легче дышать не смотря на все остальные обстоятельства. Он разрешает грубо усадить себя на рассохшиеся в некоторых местах ступеньки с облупленной белой краской, и только вслушивается, не решаясь нарушить нужною именно сейчас для него паузу. Парень слышит ласковый шелест зеленых шапок деревьев, очень далекий чей-то смех и лай собак, шорох мягкого целофана рядом и звон стекла. Джек распахивает глаза и поворачивается спешно, чтобы резко осознать, что он видимо завис на много дольше, раз рядом на верхней ступеньке успел появится мини-бокс с антисептиком и запакованными пачками бинтов. Пусть так и думается, — неуловимо в мыслях демона, ведь на лице мальчишки всё непонимание и удивление мира написано большими строчками. А то что прошло всего пару секунд, и он бы не оставил это чудовище на долго — было слишком очевидно что сбежит, потому и вытащить теми же тенями приземленные человеческие средства обработки из медицинского ящика в самой церкви, действительно было делом нескольких секунд и минимальной затраты энергии. — Гребаные Веллингтоны… — ворчит полушёпотом белоснежный, резко замирая и пропуская ещё несколько ударов тревожного сердца, когда его кожи касаются чужие пальцы, а после и холодная жгущая при том жидкость; о ненормальности вообще всего происходящего он не задумывается, решая уложить хаос в голове вечером, переварить всё там — у себя на чердаке, под холодным душем. В обход сознательному, парень интуитивно не хочет разрывать то, что сейчас происходит, равно как и просто молчать, испугано сжавшись в комок. — Та… «мадам» в широкой соломенной шляпе и слоем пудры, так что гейша позавидует, и её ненормальный брат, который пытается под ветерана боевых действий? — невзначай уточняют у него, и Джек хвалит себя за то, что не дернулся всем телом, снова услышав этот низкий пронизывающий до самых костей голос. Он нервно облизывает губы и отводит взгляд, стараясь не придавать значения тому, как чужие руки и пальцы обрабатывают и отчищают его сбитые костяшки. — Ага… — на судорожном выдохе, так чтобы хоть как-то вернуться к теме, к событиям утра, но не к тому какого черта проклятый Блэк — святой отец Блэк! — непринужденно сидит рядом с ним на ступеньках церкви и залечивает дурацкие ссадины! — И где вы были? — На их старой ферме, у нас... подготовка к яблочному фестивалю сидра. — Вроде официальный в ноябре. — У нас два... — Фрост ведет плечом, и неосознанно начинает раздражаться, потому что именно сейчас, как бы он не отрицал, он не хочет говорить о мерзком начавшемся утре, о том как на той ферме было паршиво, и насколько некомфортно, он хочет новизны, а не пресности, но или из вежливости, или все же из-за того, что вся ситуация его раздражает, чуть помолчав, дополняет, — Неофициальный летом, через неделю. Вот все и готовятся. Лишний повод взять выходной и надраться. — Смотрю уже кто-то начал, — язвительности в этом тоне больше, чем Джек когда либо слышал прежде от любого взрослого, поэтому он вздёргивает бровь, кидая взгляд на профиль мужчины, — Подростковые разборки с учетом ваших… весовых категорий, возраста и потребления алкоголя на такой случай, заканчиваются ровно на том же месте, на котором и начались. Те еще кроличьи бои. И пока Джек задыхается от самой формулировки и той безапелляционной правоты и наглости с которой говорит Блэк, тот заканчивает с обработкой правой руки и поворачивается к парнишке, чтобы прямо заглянуть в глаза, почти пригвождая к месту и выбивая все мысли из мальчишеской головы. Питч хищно щурится и спокойным, но от этого не менее принуждающим тоном спрашивает: — Что случилось? Не похоже, что дело было в алкоголе. — Ничего… — это всё что Фрост может выдавить из себя, чувствуя себя кроликом на закланье у анаконды. Он шумно сглатывает и искренне не желает вспоминать о том, почему он оказался настолько жалким сейчас здесь — на ступеньках блядской проклятой церкви! — Своим рукам и носу это будешь говорить! — едва ли не тем же прежним нетерпящим возражения рыком, но почему-то даже так это мальчишку не пугает, и покорным он не становится, вспыхивая негодованием и протестом голубых глаз. — К черту идите, отец Блэк! — кидая на мужчину испепеляющий взгляд исподлобья, почти таким же рычащим тоном парирует Джек. — Прекрасная попытка, если думаешь, что я окрещу тебя распятием и удалюсь оскорбленный во чертоги дома господня, тебя нерадивого отмаливать, — разрывая одним движением защитную упаковку бинта, шипит демон, впрочем не имея никакого раздражения на самого мальчишку. Скорее на тех, кто его довел до такого состояния. А Джек... Джек и рад дернутся, вырваться и сбежать, настолько уставший, замотанный и вымотанный морально. Но как бы испуганно не билось в подкорке — «это не для тебя!» он лишь сдается, опускает голову на колени и дает всё что угодно, блин, делать со своей левой рукой, позволяя гнусной злой усмешке выползти на лицо. — Джейми!.. — Выплевывает с обидой и злостью Фрост, — Единственный и неповторимый, что б его… — Друг? — и в этом вкрадчивом и нарочито спокойном тоне Джеку не услышать истинно скрытой первородной ярости, непринятия... ревности; этого столь много, что невольно приходится сдержать движение к белоснежной коже, втягивая острые когти обратно, и благо этого не замечает сам обиженный и уставший... его человеческий детеныш. — Придурок, и уже даже не уверен, что друг, — парень облизывает губы, на нижней ещё чувствуется солоноватость от крови, но он перетерпит, и шипит сдержано, когда разъедающая антисептическая жидкость добротно льется на кровавые костяшки. Он уставше протяжно выдыхает и по первой очень тихо начинает пояснять, рассказывать, забредая в дебри памяти, начиная с незначительного: — Мы поцапались, опять… В который, сука, раз... А после не замечает, как его тон становится выше, а эмоции красочнее. Джек сбиваясь на мат, на осуждающие возгласы, описывает всё сумасшествие, что происходит с Баннетом за прошедший и этот год. И главное, как он уже не видит вариантов и своих личных ресурсов, как это изменить, что сделать дабы вернуть некогда лучшего друга. Джек в пылу скинуть эмоции и не подохнуть самому от переизбытка боли и обиды, рассказывает подробно, не упуская на первый взгляд даже незначительные и тупые детали, и слова из него льются сами, вырываются и эмоции: вся злость, обоснованная наконец, колючая обида и непонимание. Он не ищет оправданий или утешения, он просто рассказывает быстро, возбужденно, скидывая с себя ощущение оскорбленности и недопонимания, и не задумается даже, как это может смотреться со стороны. Фрост отпускает себя наконец-то с кем-то. Впервые с момента приезда делясь своим откровенным и пугающим, без утайки даже собственных страхов и, наверное, детских жалоб. Боли в его душе становится меньше, словно наконец вытащенная глубокая заноза. — Не понимаю зачем всё это несу... — осознавая реальности, через продолжительное время, но даже не смутившись этого, тихо подытоживает парнишка. Он едва ли кидает взгляд на свои руки, и тихо хмыкает, продолжая искреннюю мысль, — Но как же я рад, что вмазал этому придурку и не жалею… Даже если после будет хуже. — В следующий раз придется думать, прежде чем бить кому-то лицо. Или другую часть тела, — до этого молча слушавший всю эмоциональную тираду парня, переводит в более нейтральное русло Блэк; он ничего не будет говорить этому глупому мальчишке о том, как стоило бы поступить, или о том что его вины, как раз таки в изменении друга абсолютно нет. Просто не в то время. Не в том городе, при самых ебунутых обстоятельствах Джек Фрост попал под каток, под названием распри двух самых могущественных сторон на этой земле. — И что я Нику, блин, скажу, теперь?.. — не желая осознавать до конца, какой скандал его может ждать вечером дома, если увидят его побои, как-то наивно интересуется белоснежный, а после резко вздрагивает и перепугано смотрит на мужчину широко распахнутыми глазами, осознавая наконец и испугавшись, что теперь уж его точно заложат — с учетом того, кто Блэк такой. Ведь мужчина же должен быть благодетелем и как бы порицать вольничество и насилие среди подростков?.. Нет? — В баскетбол играли, потянул сухожилия или небольшой вывих, — Питч не обращает внимание на этот взгляд бешеного олененка, лишь недовольно цокает невнимательности и запуганности мальчишки, и чуть туже, чем планировал, бинтует последним оборотом левую руку, — Забинтуй поверх эластичным и он вообще претензии не будет иметь. Трещин и перелома носа нет, если приложить лёд сразу, как вернёшься домой, то к утру и вовсе не будет заметно каких либо следов. — А... Но я же ведь... — шокировано не находит слов Джек, пытаясь ещё поверить, что кто-то впервые на его стороне, и можно не опасаться, что Ник узнает. Разве такое возможно?.. Да, черт возьми, тебе даже подсказали, как обыграть забинтованные руки, чтобы точно не прокопались! Это ли не то самое, чего тебе хотелось еще с самого паршивого утра — участия?.. — А что до твоего недодружка... — недовольным, но пока ещё сдержанный тоном отвлекает снова Питч, он подавляет желание высказать всё так как умеет: грубо, жестко, не для общего понимания людишек, поэтому недовольно оглядывает забинтованные белоснежные руки, вновь, — Он или сможет с этим справится, или никто, включая его семью, ему не поможет. И ты завязывай с этим. Не бери чужие грехи на себя, мелочь. — Черт со всеми вами… — бурчит тихо Джек и не то что обозленный, скорее уставший, выдохшийся после случившегося, склоняя голову внизу и пряча свое лицо. Ему кажется дикой вселенской несправедливостью и кощунством вот так...получать советы, получать понимание и не осуждение. Слышать то, что у самого позорно крутилось в самых дальних закоулках сознания — он сам не виноват, только Джей может разобраться в себе и никто ему не поможет. Ебанное ты ж отпущение грехов, когда об этом он вообще даже не просил. Хотя скорее... очищении собственной совести. Джек медленно облизывает губы, ощущая легкую жажду и теперь явственную усталость от жары, и вертким движением соскальзывает со ступенек, делая пару шагов вперед, разминаясь и так же резко оборачиваясь к священнику. — Кажется.... последнее было не очень правильным с моей стороны, — Фрост почти извиняется за свою выходку в общем, или за последние слова — сам до конца не понимает, но чувствует, как внутри становится намного проще и легче, посему он не скрывает выползшую на лицо довольную ухмылку, что несомненно портит весь искренний образ раскаявшегося подростка. На что бы естественно оскорбился более ярый служитель дома господня, только вот Блэку плевать на искристое ехидство белоснежного, он лишь закатывает глаза и встает со ступеней так же легко и быстро, как сам мальчишка. — Сгинь с глаз моих и считай, что этого будет достаточно, чтобы я поверил в твои слова, Проклятие, — это едва ли не самое честное, что приходится сказать демону, окидывая повеселевшего мальчишку наигранно недовольным взглядом. Сгинуть? Да легче самому пропасть на этом же месте, только бы не видеть этих глаз и хитрой, но искренней улыбки... — Я не проклятие, я — Джек, — практически издевательски тянет парень, ощущая, как его таки попускает всё напряжение и становится проще; почему он только в присутствии Питча может говорить и вести себя так, как, черт возьми, ему вздумается ? И неуловимая, но самая нужная ему легкость укрывает плотным коконом уверенности, словно они не знакомые, которые и виделись-то пару раз, а те самые далекие, но знающие друг друга вечность. — Ты — проклятая Звезда, которая неумолима со своими вывертами, — фыркает почти беззлобно Блэк, и острое желание запустить пальцы в белый ежик скапливается на кончиках когтей, так что аж разодрать хочется половину городишки, но ни один мускул в его теле даже не дергается к этом порыву, сохраняя идеальную маску участливого человеческого священника. — А по поводу сгинуть… эдак, навсегда? — Джек прищуривает один глаза и, черт возьми, именно сейчас он отпускает контроль и признает: ему хочется и нравится выводить этого священного из себя. — Для тебя одноразовая акция, с учетом, что все равно же не послушаешь... — А что, даже не назначите мне молитву на ночь, отец Блэк? — Фрост делает плавный кошачий шаг ближе, испытуемое заглядывая в такие опасные, но притягательные золотые глаза, и тем же плавным и резким движением отступает на прежнюю дистанцию, вовсе забывая с чего сегодня началась их встреча; нутро под ребрами урчит довольно, подталкивая на азарт и впрыскивая в кровь искрящееся любопытство и воспарившую радость от нужного разговора, нужной ситуации, этого сейчас такого нужного человека. Да ты издеваешься, блядь?! — не то озлоблено, не то восхищенно в мыслях, так что Древний поражается этому переливу от непосредственности к исключительно чистейшей наглости данной души. — Съебись по-хорошему, это и будет твоей молитвой... — шипяще по змеиному и в приказном тоне, демон не собираясь сейчас себя сдерживать, потому что этот белоснежный переступает грань. И пусть лучше осадить так, испугать, чтобы более мальчишка не зазнавался, не переходил границ, не желал снова завести задушевную беседу... Но Джек и сейчас удивляет; он только лыбится довольно, словно весь долголетний мучавший груз спал с его плеч, и мягко обещающе кивнув, он отходит назад, медленно и хитро продолжая ухмыляться, нисколечко не испугавшись ни последних словно и ни самого тона демона. — Как скажете, отец Блэк… И все нутро подсказывает демону, что завтра это чудовище в хрупком человеческом обличье вернется и будет доебывать снова, словно оборзевшее и почуявшее волю. Он достает сигареты в нервном быстром движении, пока Джек с резкого разворота уносится на другую сторону улицы, слишком спешно для того, кто пару секунд назад храбро дерзил и насмехался игриво. Питч кидает цепкий взор на перебинтованные руки парня, и сквозь зубы едва слышно произносит пару древних слов: мальчишка подумает хорошая обработка и незначительность повреждений, Древний же успокоится, когда завтра на белой тонкой коже не будет и следа от ран. Нехуй портить. *** Мой... ангел... — эфирной мыслью укрывая весь спящий город мелодичным отзвуком, словно звоном, поздней черной ночью, пока звезды отливают небесной синевой. Авалона — эта милая девочка, с некогда озорными голубыми глазами и рыжими кудряшками, любящая больше всего на свете свою точную копию — Розалию, не хотела чтобы из-за её наивности кто-то когда-то пострадал, и считала, что когда подрастёт, обязательно будет помогать в большей мере всем окружающим. Детям, бабушкам, животным… взрослым дядям и тётям. Она и её сестра каждую субботу посещали большую церковь вместе с бабушкой и мамой, и были счастливы слушать приятные голос наставников и просветителей. Они верили и вера их услышала! Он всегда слышит, — так говорили наставники, когда три дня назад забирали её и сестренку на пару дней для очищения в прицерковную наставительную общину, чтобы после они стали помощницами и учились слышать истинное слово Бога. И поначалу ей было непривычно и даже страшно в первые сутки. Тогда, в той узкой комнатке, в полной тишине, с заткнутыми ушами и закрытыми глазами ощущать полное бессилие и пустоту, но наставницы успокаивали, обещали и поддерживали. Они говорили убедительно, что это её первая проверка и испытание, дабы слышать в будущем истинный голос. Они что-то делали в этой комнате, как ей казалось, а сладковатый запах благовоний и ладана наполнял легкие и заодно её душу, а голос, постепенно начавший звучать в голове успокаивал и просил согласиться — разрешить. После той темноты и глухоты и... немоты, она уверовала сильнее, и наконец стала четче слышать своего истинного Лунного Ангела. Этот прекрасный, белоснежный ангел тогда глаголил ей боятся всего грядущего, он мягко наставлял и просил убедить и сестру. Её Рози — её близняшку, которой было сложнее со услышанием Высшего посланника. Рози стали учить по другому и усерднее в эти дни, и она не была против ведь, — не противься и да не будет противится сестра твоя, — так сказал голос. Рози должна была пройти углубленные по сложности и глубине значения испытание. Сестричку по четыре раза за час опускали в ледяную воду и доставали уже когда она почти не дышала, но каждый раз Рози доказывала свою чистоту, и оживала! Рози смеялась каждый раз, когда наставники готовили её к новому испытанию, хотя порой Авалоне казалось, что сестра надрывно плачет и кричит от боли — но это иллюзия, как нашептывал голос — «твоя сестра рада и счастлива получать боль и воскрешение» — шептал он, успокаивая сердечко девочки. И она смеялась вместе с сестрой, продолжая наблюдать, как к тонкой белой коже сестренки прикладывают ярко красные металлические узоры, и как сестренка весело улыбается этому, а на её коже расцветают божественные черно-красные цветы истинной любви. Сестренке в конечном итоге удалось уверовать — услышать. Она стала смеяться словно по настоящему искренне, охотно снимая исподнюю и давая наставницам чертить блестящими ножичками на себе разные круглые знаки, а глаза её — такие же зеленые и яркие смотрящие на Ави светились неподдельной искренностью — уверованием голоса Высшего. — Мой Лунный Ангел... — повторяют обескровленные губы, и маленькая ручка с трясущимися окровавленными пальцами тянется к створам массивной двери. Та подчиняется ещё до того, как кончики холодных мертвенно бледных пальцев дотягиваются до ручки, распахиваются одним махом в разные стороны, с порывом внезапного ветра и силы хлынув в темное помещение, и той же волной зажигая все потушенные церковные свечи, озаряя храм Божий оскверненный, ярким и благодатным огнем. Это её последнее ныне испытание и шаг до того, как Он сам придет к ней, забирая в свои объятья Света, укрывая четырьмя крылами. Она клянется ему и себе в этом грядущем. — Мой... ангел, — шепчут губы в бессильной боли и надломленности, не понимая того, когда помутневшие глаза девочки находят стоящую к ней спиной высокую фигуру во всем черном, в центе около дальнего алтаря, равно испохабленного чернью и Тьмой, изломанного и изливающего из себя густые черные капли скверны. Она забывает мир прошлый — забывает себя и что она такое, движимая Светом истинным и ярким, ослепившим её и обещающим вечное. — Мой Лунный Ангел… — повторяет тонкий едва различимый даже ему голос, когда Блэк разворачивается, чтобы посмотреть на новую пешку херувима. Что и ожидалось — в мыслях, пока он холодным беспристрастным взглядом окидывает то, что осталось от маленького человека — лишь оболочка, зомби. Забитое, загипнотизированное создание переступает худыми дрожащими ногами через порог церкви, толком и не понимая остатками своего изломанного детского рассудка что здесь происходит. Она, испещренная и изрезанная печатями запретного Еноха на всех видимых участках голой кожи, идет в бреду, наставленная на путь истинный, ведомая под голос «свыше», не осознавая уже ни себя, ни то что творит. Гребаный ломаный разум, который, в самой лучшей ситуации не изменить и ни починить уже ни кому: ни людям, ни ангелам, ни даже демонам. Ходячий труп, оболочка, которую напихали таким количеством благодати и света, будто гексогеном или тротилом, преобразовывая всё это через ежечасную боль и пытки… Но сперва твари сломали разум и слишком хрупкую человеческую детскую психику, влезая в голову. Такой уровень… — демон склоняет едва голову, сканируя бредущее к нему тельце, оставляющая за собой кровавые отпечатки на полу, — такой уровень изменение сознания на наивных и защищённых чистотой детей может быть только у падали, что срывает запретные Печати. Значит, город ему нужен не как прикрытие, а как платформа, собирая здесь эдакий культ фанатиков, чтобы после их все разом... Он что-то припоминает о изломе Печатей истиной веры, когда отступники и святые одновременно придадут и себя и бога, пролив же свою кровь одномоментно. Город и все его жители — потенциальные самоубийцы, которые с помощью благодати и праведного нескончаемого льющегося потока добра должны абсолютно отключится от реальности и под песнопения подорвать и себя и город во славу Небес — пред этим поубивав оставшихся невинных, и их кровью начертав по всему периметру города печати взлома на запретном Еноха. Обработка такого масштаба, а не просто прикрытие очередным городком — не плохо шваль придумала. Взломать Печать, замаскировав это под свое сокрытие и достаток благодати от смертных. И чем больше в них Света, тем сильнее разрастается безумие верования; забвения во Свету — сей догмат порушенный и есть разлом и слом Истины. Существо, которое более не назвать человеческим всё бредет, шевеля беззвучно губами что-то о своем — запрограммированном, и даже ему отчасти это противно, — не так ведется война. Но блядская херувимья натура выбирает именно такой стиль игры. Древнему ничего не остается, кроме как стянуть всю Тьму подле себя, зная, что эта оболочка напичкана колоссальным количеством силы и благодати, которая может повредить даже его: неприкасаемая детская оболочка ещё с наивной неоскверненной душой, пусть и под сломом личности, но добровольно разрешившее себя использовать и впустившее в себя бешеное количество белой энергии и мощи Эфира — в последний раз подобие таких живых бомб использовалось ещё до Потопов, и имело силу разрушать города единичным, но колоссальным выбросом скопившейся энергии, не оставляя после себя ничего. Священный Огонь в сжиженном, под давлением, эквиваленте... Похоже этот ход Блэк просчитал, завозился с Сандерсоном, упустил факт, что в городишке у этих безмозглых человечков, как минимум ещё две официальные церкви, где теперь властвует «ангельский» голосок. Он цыкает раздраженно и медленно выпускает когти: личина человека рушится под задушенный вскрик зомби, представляя перед этим практически в своем настоящем обличье. Людского в том комке сплетений печатей, что сейчас сомнамбулой плетется к нему, уже нет, пугать нечем, да и душа — изорванная, детская, наивная, давно поглощена и используется, как ресурс — ебаная батарейка для очередного хода Херувима. Его злит своя неосторожность, факт что проглядел, не почуял, а теперь эти килотонны в человеческом переводном эквиваленте света и эфира готовы развоплотить и уничтожить под чистую, заодно разрушив и всю эту гребаную деревянную церквушку и половину города махом. И не договорится никак, не вернуть человеческое хрупкое сознание... Несвойственно к ситуации мелькает катастрофичное — мальчишка должен и хочет завтра вернуться к нему, в это блядскую обитель... Но фатальное — его дом априори в радиусе поражения! Демон выпускает когти полностью и плавным хищным шагом идет на встречу зомби, с шипящим неконтролируемым: — Сгинь! Но эти и другие попытки тщетны, ибо если Свет что-то задумал, он доведет до паскудного идеала. Свидетельство проявляется быстрее, чем он успеет сформировать другой план; девочка приподнимает и вытягивает правую ладонь прямо к нему, и ощутима доля силы скапливается на кончиках мертвенно синих пальцев, ощущении наэлектризованности и тока в воздухе и запах резкого озона, так что бьет даже по его рецепторам, а в следующий миг яркая проявляющаяся точка света преобразующаяся в волну, что заглушает все остальные краски, выбеляя и уничтожая Тьму. Взрыв потенциальной энергии, что способен снести это сооружение и ближайшие ещё на несколько кварталов не происходит лишь по его воле и внутренней силе: выбивая основной луч света первородной Тьмой, захватывая и, на сколько позволяют скопленные ресурсы, задерживая основной поток белой выедающей все силы и энергии древними тенями, глуша это всё в коконе из Тьмы и Скверны. Потенциальный резерв на будущее недели, что копил Древний выедается за секунды, впитываясь в существо стоящее не боле пяти метров от него; изменчивый взрыв сил, испепеляющий как разорванное тельце, так и его Тьму глушит всё вокруг, озаряя изнутри церковь белоснежным ядовитым светом, на который опасно даже взглянуть. Демона отшвыривает к алтарю, так что мрамор крошится от удара, а у него ломаются ребра и часть выбитого позвоночника: хруст от осколков костей стоит в ушах, но это мелочь по сравнению с опустошением внутренним. Обожжённое демоническое нутро немеет, и сил поставить блоки или изменить блуждающие остатки эфира более у него не остается. Но Питч только скалится отросшими клыками, наблюдая, как вспышка медленно гаснет, и едва сохранившиеся тени — жалкие остатки жгутики — тянутся к остаткам благодати, подавляя и сжирая их в силу своей выносливости. Во рту привкус собственной крови, как и ощущение, что она ещё течет из носа и левой стороны открытого и сломанного подреберья, такая же густая и темная —как и всегда, а внутренности жжет остатками блядской благодати, но мутный взгляд сосредотачивается на окружении и для его минимального спокойствия — взрыв света он успел сдержать своим потенциалом, успел и заблокировать, и потому его прикрытие не пострадало, как и остальной город. Тебя не разоблачат в течении двадцати четырех часов, — следует думать, но в его ебучем случае мысли диаметральны: — С ним всё в порядке, он сможет прийти завтра вновь. Блэк трясет головой, неосторожно скидывая с себя мелкие осколки разноцветного стекла; всё же несколько плохо сделанных витражей разбилось, взрываясь от энергетической волны. Плевать. До утра всё восстановится. Он поднимается на неровной части мраморной крошки, едва покачиваясь, впервые за столько столетий на жалкой человеческой земле, чувствуя словно его через мясорубку пропустили, и осторожным шагом добирается до того, что осталось от потенциальной «бомбы». Даже праха нет, — констатирует разум, пока демон рассеяно и без эмоций оглядывает выжженный в печатях запретного Еноха деревянный пол, одним движением руки вправляя сломанные куски ребер обратно в глубоко разорванное мясо, и не заботится об осколках внутренних, что пробили легкое. Питч проводит рукой в сторону над полом, приказывая части оставшихся сил и теней залатать — убрать все последствия. До нового поебучего дня не более восьми часов, и он чувствует, как сам может вырубиться буквально через минут двадцать, но место стоит привести в относительный — на ебаную иронию — божеский вид. Древний встряхивает головой ещё раз, тщетно пытаясь взять себя под контроль, но оглушение и потеря сил сказывается, заставляя даже его разум помутиться и почти отключится на этом же месте. Последний приказ перед тем, как закрыть глаза — легкое и незначительное перемещение в его безопасное место внизу, дабы открыв глаза увидеть… Не переделанные апартаменты подвального типа в той же церкви, а... чердачную комнату. А он спит, свернувшись на краю и откинув покрывало, свесив левую руку с кровати, и даже не подозревает в наивном сне, кто стоит перед ним, окровавленный, ещё толком не собравшийся, так и не накинувший человеческую личину. Уйди! — рявкает подсознание желчным и испуганным даже сейчас. Но всё, что делает Блэк — бесшумно подходит к кровати и вымотано опускается на деревянный пол около мальчишки, облокачиваясь спиной о ребро кровати. Питч откидывает голову, почти ложась на мягкий матрас, но моментом тратит последнюю силу на то, чтобы гребанная его Звезда не проснулась, погружаясь в более глубокий сон. Незачем ему просыпаться и осознавать ебучую злую реальность. Джек вздрагивает в своем сне, словно всё равно чуткая душа что-то почувствовала, испугавшись, предвидевши, но впрочем не просыпается окончательно, лишь судорожный вздох срывается с мягких искусанных губ. Демон усмехается, глядя в деревянный, все еще местами хорошо промасленный потолок, и придвинувшись чуть ближе, едва различимо шепчет: — Незачем... Спи лучше. Я рядом, — Питч касается кончиком когтей мягких пальцев свешенной руки парня, и бесконтрольно, на чистых инстинктах, придвинувшись ближе, целует, чуть касаясь тыльной стороны, руку, медленно и осторожно потираясь носом о сладкую молочно-белую кожу, — Всегда буду рядом. Никому не отдам. Он не фиксирует во времени, когда стая Младых возвращается к ним, отчасти умащиваясь у его ног у кровати, а две другие беззастенчиво и невесомо запрыгивают на постель, укладываясь в ногах его Звезды. Блэк так и продолжает сидеть у кровати, не выпуская из своих когтей прохладную руку Фроста, поглаживая тонкие зажившие костяшки без бинтов, равно после он и не замечает того, как вырубается сам, уступив место безумному истощению и усталости. Единственное, что вверяет спокойствие — это, пожалуй, единственное место в проклятом человеком мире, где он не против оказаться в эту ночь, безоговорочно доверяя, и будучи спокойным за себя и за свою долгожданную душу.