9 Печать Завета

Февральский ветер холодит его разгорячённую кожу, жжет щеки морозом, и дыхание у него сбивается от быстрого бега, улыбка появляется на коралловых губах, когда развеселенная девочка в припрыжку кружит вокруг него, прося пойти дальше — покататься… Он никогда ей не отказывает — родители не отказывают, а кто он такой, чтобы оспаривать желание любимой Эммы? — Если покатаешься со мной, я не расскажу мамочке и папочке, что ты ходишь в старый подвал. Правда-правда! — карие глаза смотрят с надеждой и детской уверенностью. Один кивок, как очередное согласие. Отказывать нельзя. * Жжется. Лёд всегда жжется; рушит, въедается острой болью, под тысячу игл мгновенно в босые ноги, но о себе думать — последнее, что приходит в голову. Если он её не спасет, какой же он брат? Зачем ему самому тогда жить? Ледяная вода рвет глотку, рвет беспощадно легкие, заполняя их, и крика не слышно — он оседает на подкорке в голове, застревает там и отпечатывается беспомощностью, проигрышем, одинокой горечью и безнадёжием. Ребенок с диким ужасом понимает, что тонет, тонет в ледяной черной воде, и его никто так и не сможет спасти… * — Давай парень, дыши! Да, дыши, вот так!.. — голос напуганного соседа, который и вытащил, а сейчас матерится грубо и спешно сдирает с него промокшую насквозь тяжелую куртку, и тут же дает свою, накидывая теплый пуховик на сковывающие холодом худые плечи, и что-то ещё кричит, звонит по телефону в службу спасения… Пока он задыхается, выплевывая осколки льда или стекла с кровью, — фантазия — на деле просто вода, её так много, так же, как и снега вокруг. Все белым-бело, и холодно — адски невозможно холодно. Ему кажется, что сейчас его вывернет наизнанку от этой белизны и холода, от страха. — Мамочка! — визг сестренки, и он вскидывает испуганный взгляд, смотря на женщину, которая со всех ног бежит к Эмме, падает перед ней на колени и спешно обнимает, спрашивая что-то, хватая за руки, лицо, ощупывая мокрую голову. Жива — вытащил её, — едва зародившаяся облегчение в мыслях и душе. И он улыбается, видя, как к Эмме спешно подбегает отец, бухается равно на колени и снимает с себя верх, чтобы тоже укутать дочку. — Па… — голос сипит, но ему так хочется окликнуть родителей, что в десяти метрах от него, только следующий слог так и застревает в ободранном ледяном горле, когда мать поворачивается, смотря на него гневным озлобленным взглядом. Ему больше не холодно, и уточняющие вопросы соседа — мужчины за сорок и его попытки разогреть растереть кожу до приезда медиков, —тщетны, спасибо. Но ему больше не холодно от внешнего мороза. Глаза стекленеют, наблюдая, как любимые родители обнимают Эмму, что-то нашептывая разревевшейся девочке. * Она отбирает у него плеер с музыкой на второй перемене в средней школе, и не отдает ещё неделю, смеясь, что это ему за списанную у приятеля домашку. Ведь нельзя быть лицемером и паразитом, выезжая на способностях и доброте других людей! Эмма в праве наказывать и получать всё, что ей заблагорассудиться. Подвал заколотили. Места нет, где можно было теперь побыть в одиночестве, закрыть глаза и включив музыку, представить, что он существует в другой реальности: один, свободный и даже… делающий то, что желает именно он. * — Решено! — беспрекословно командует отец, — Раз Эмма хочет в аквапарк, значит мы все вместе едем в аквапарк! Поход подождет, само собой. — Это ещё что такое?! — мама замечает, как он сморщился, сжимая челюсти до боли в зубах, — Не кривись! Ты мальчик, нельзя быть таким капризным! Давай, иди собирай вещи и забудь о своем походе! Он срывается с места из-за стола, так, что скрипит громко стул, желая поскорее покинуть кухню. — Мамочка, а мы будем вместе веселиться, и даже Джек? — слышится уже на лестнице, все тот же наивный и веселый голос сестренки. — Конечно дорогая, но за тобой будем присматривать мы; твоему брату такое сокровище, как ты, доверять нельзя… Сказанные в шутку слова и последующий смех Эммы, который после подхватывают родители, сдирает всё настроение, вырывая ещё одну частицу личного «я» с его нервов и сознания. Он оседает по ту сторону их комнаты, отсчитывая в голове сто секунд. После этого Эмма обязательно вломится в их комнату, нарушая любое иллюзорное личное пространство. * — Солнышко, — мама подходит совсем близко, и он вытаскивает один наушник, молча поворачиваясь; подготовка к закрытию экзаменов дается слишком тяжело и так, пока Эмма, не напрягаясь, на всю смотрит ток-шоу по телику в соседней комнате, и даже не желает сбавить чуточку звук. — Мы тут подумали… — продолжает мать, — Ты уже ведь решил подать анкету поступления в геологический?.. Так вот, солнышко… — женщина сухо улыбается, и прислоняется к боку стола, медленно поглаживая его по голове и мнется, словно не знает, как сказать. — Я узнавала, звонила вчера и оставляла заявку. В общем, Эмма тоже хочет именно туда. А с учетом, что её могут принять с экстерном, если она постарается… Но мест так мало. Только если хорошо постараться. Ты ведь понимаешь, что у нас нет денег, чтобы платить репетитору за вас двоих? Поэтому, давай так. Мы решили, что Эмме это место нужно больше, ведь она так стремиться стать сильной и независимой молодой девушкой, и такая профессия в будущем ей поможет стать более уверенной в себе. А ты, ты у нас найдешь обязательно другое место. Мы поможем и отсмотрим другие высшие учебные заведения. Обязательно! Что скажешь? — Она ж забросит его на половине курса, — собственные слова звучат безлико и холодно. Словно не споря, скорее констатируя, и если бы были внутренние силы, то он бы бесился, злился. Но нет уже ничего, даже желания спорить и отстаивать — весь запал куда-то пропал. — Не забросит! — вспыляет моментально женщина, — Девочка она умная и способная, да и послушнее тебя в несколько раз, тебе бы поучится у нее такту и самостоятельности! В любом случае, я не думаю, что ты поступишь собственными силами, поэтому приоритетней вложится в твою сестрёнку! Он лишь пожимает плечами, говоря этим — мол, как хотите. На что мама тут же выдыхает более успокоено, и погладив его еще раз по голове, улыбается, как будто, так и было задумано с самого начала. — Умница. Я знала, что ты прислушаешься, ты же ведь так любишь свою сестренку. «Ты так любишь сестренку!» Джек открывает глаза, словно и не спал. Словно ему это всё не приснилось желчными холодными обрывками воспоминаний, а как будто посмотрел скучный бестолковый фильм и теперь прокручивал его в голове. Он лежит на спине, медленно глубоко вдохнув и так же медленно выдохнув, без единой эмоции на белом красивом лице и смотрит в потолок, гипнотизируя покрашенное в морилке дерево перекладин чердака. Эмма, его любимая младшая сестра. Эта аксиома, которая была у него с детства. Но сейчас при вспоминании главных слов в своей жизни не екает ничего. Как программа, единственная верная и заложенная установкой разработчика. Любит ли он свою сестру по-настоящему? Как раньше, в детстве, до того, как ему исполнилось одиннадцать лет? До того? Джек растягивает губы в безликой улыбке, словно это маска, а не лицо, ведь он не понимает то, чего чувствует к сестре. И что он должен к ней чувствовать. В его осознании любовь превратилась в абстрактный серый комок из противоречий — чувствовать это сложно. Не ври себе хотя бы сию секунду! И чуткая маска на бледном лице трескается, неживая улыбка красивой фарфоровой куклы сыпется, когда перед глазами он представляет, чтобы было, если сейчас с Эммой что-то случилось; так ведь люди измеряют свою любовь — представляя опасность для объекта своей любви? Вот Эмма — розовощекая задорная и большеглазая стоит в проеме этого дома, на выходе внизу, и вдруг весь дом охватывает бушующее пламя, а девочка словно оказывается в его фантазии за дверью-решеткой — её можно видеть снаружи, но она не может вырваться из горящего дома. Она начинает паниковать, глаза наполняются ужасом и слезами, она дергает за прутья дверей в тщетной попытке выбраться, потому что деревянный дом горит очень быстро, по верху первого этажа уже плывет густой едкий дым. Эмма, перепуганная, кричит, чувствуя, как огонь подступает, загорается за её спиной коридор… Джек степенно выдыхает, моргает пару раз. Долгая какая-то фантазия, он уже устал это представлять. Ладно, для эксперимента… Эмма начинает кричать и тут же дико закашливается от дыма, ее лицо чернеет от копоти и пота, она мечется на оставшимся пятачке коридора и воет загнанным зверенышем, когда понимает, что вокруг нее везде дым и огонь, ужасающий своим жаром. Девочке становится невыносимо, больно, она в тщетной попытке попробовать ещё раз открыть дверь, хватается за прутья вновь и тут же воет, срывая голос: кожа на её ладонях обжигается — сгорает и прилипает к накалившимся прутьям решетки, и бедная Эмма одергивает руки с визгом. Из её испуганных глаз брызжут слезы, а на ладонях остаются уродливые рваные вмятины с красным мясом вместо кожи. Она вопит и проклинает его, умоляет и плачет, но попытки достучатся тщетны. Огонь рядом, он поглощает слишком медленно оставшееся дерево вокруг нее, начиная с пола и подбираться к подолу её летнего платьица — синтетик вспыхивает мгновенно и ползет всполохами вверх под её душераздирающий визг. Огонь плавит некачественную ткань и та капает на голые ноги, выжигая и подпаливая кожу: огонь захватывает девочку, поджигает волосы, задевает руки, ноги, обувь, и Эмма мечется, как дикое горящее животное, визжа и хрипя от боли, дергаясь в агонии сжигающейся кожи… Может фантазию поменять? Представить что-то более опасное? — проносится у Фроста в голове, и он выдыхает раздражительно. Ни черта не помогает такое представлении и оценка любви и переживания за близкого. Он не чувствует ничего, кроме раздражения на потерянное время. На то, что и тут нужно было что-то тратить, отдавая Эмме. И всё же. Любит ли он свою сестру? Беловолосый парень медленно поворачивает голову влево, смотря как за прозрачными занавесками с успехом начался ещё один день. Прелестный нужно сказать, тихий из-за невыносимой жары, плавящий, кажется, сам асфальт. Джек не хочет думать об Эмме или о родителях… О том какой придурью страдает Ник и почему Туф всё чаще сбегает на дальние фермы, лишь бы не ссорится с этим здоровяком. Видимо, она единственная, кто не хочет развязывать конфликт, и чтобы бы они, по её уверению «ещё дети» — это всё слышали. Туф хорошая. Она заботится по-своему, она не лезет в личное пространство. Последнее лето. Джек ухмыляется, и надеется, что продержится, не доставляя никому здесь проблем, чтобы по приезду домой, поступить в первый попавшийся колледж с общежитием, и свалить наконец туда, не появляясь дома принципиально по полгода. Поэтому сейчас, ещё чуть полежав в тишине и одиночестве, он снова встанет, снова сделает утренние процедуры, снова спустится вниз и наденет привычное выражение лица, легкую улыбку и будет во всем соглашается с Нортом, и конечно позволять всё Эмме. Хотя сейчас она не так настойчива — она увлеклась своими подругами и на него почти не обращает своего внимания. После, Джек проигнорирует или попытается проигнорировать Ника. А дальше, будет отыгрывать хорошего друга. Потому что Джейми и в правду, черт его дери, последний у него друг, который когда-то его понимал и правда с ним общался. Парень прикрывает глаза и не понимает, что черт возьми в голове у Баннета. До сих пор в ушах стоит их тот скандал — произошедший два дня назад. С тех пор они не общались, но Джей прислал под два десятка извиняющихся сообщений после. Честно, у Фроста было тогда слишком паршивое опустошённое состояние, чтобы снова матерится и лезть в эту хрень. Удивительно, как в мыслях, чем дольше он находится на каникулах, с каждым днем, то и гляди промелькивают и наконец выражаются маты, без каких-то опасений или ограничений. Даже в слух порой уже что-то ляпает. А возвращаясь к другу: пожалуй, сегодня Джек попробует дать тому последний шанс; что не говори, Джейми хороший паренек, просто, наверное, и у него не все гладко. Он запутался может в чем-то, а Джек даже и не спрашивал. Виня во всем помешательство города на религии. Кстати о ней… — язвительно мелькает в голосе, и белоснежный одними губами протягивает «бляяядь…» Оверланд не хочет вспоминать свое необдуманное поведение и то, почему после всклоки с Джейми конкретно так поддался порыву и очутился не дома, не в парке возле речушки, а именно, мать твою, в церкви! И это ж надо было быть на таком взводе, на таком драйве. Он качает головой, слыша, как шуршит подушка и снова беспомощно закрывает глаза, припоминая свой чудной косяк, в котором разбираться слишком… боязно. Это ж надо было наткнуться и на Эмму, чуть не сорвавшись на ней, а потом так нагло оглядеть оставшихся на закончившейся в тот момент проповеди. Джек грубо трет лицо ладонями и дергается всем телом, когда в памяти всплывают золотые глаза… Наткнувшись на пронизывающий слишком тяжелый взгляд Блэка, Фрост так и замер тогда, ощущая, как огонь с холодом разливается внутри, мешая всевозможные чувства и эмоции в один дикий неугасимый сумбур, как заново нечто тянет за сердечный жилы, как становится и больно, и спокойно одновременно. И как в следующий, казалось, растянувшийся на минуты тишины миг, он не находит ни сил, ни желания отвести взгляд от таинственного мрачного мужчины, так же в упор смотрящего ему в глаза. Плевать было даже на расстояние и на свидетелей, Джек просто до звериного инстинкта где-то под кожей хотел задержать этот миг, словно силясь что-то понять или даже вспомнить. Как всё оборвалось, и он в равной степени психанул, сбегая уже из церкви — другая история. И по правде пока он не очутился поздней ночью дома, прошмыгнув к себе и забравшись в прохладный душ, не помнит ничего. Первое ощущение были под струями почти холодной воды, смывая пот и грязь душного жаркого дня. Чертов Блэк. Джек фыркает, высказывая то ли эмоциональное недовольство, то ли неверие в то, что тогда случилось. Эти перегляды в упор его уже начинают волновать, ведь себя обманывать сложно, каким бы роботом и бездушным существом не приказывал себе быть. Ему становится…нормально, когда этот мужчина рядом. Даже их странный тогда разговор. Удивительно. Но настолько спокойно. — Блять… — шипит Джек, и понимает, что его глупые попытки в очередное альтернативное развитие общения здесь заходит слишком далеко. Такой как Блэк, плюс с его-то деятельностью — ни на грамм не согласится и не захочет общаться с таким долбаебом-подростком как Фрост. Твой уровень — Джейми и еже с ним подростки. Поэтому, не стоит строить иллюзий и фантазий, как бы тебе там не ощущалось рядом со взрослым мужчиной. Хватит думать о навесь чём. Ему есть чем заняться, равно и не забивать голову проблемами тупого, отчего-то штормящего религиозно, городка. Джек лениво потягивается, зевает в кулак, и со вздохом полного разочарования от грядущих перспектив спускаться вниз, встает с кровати. Он морщится на затекшую и тянущую боль в шее — видимо неправильно спал, и спешно скидывает с себя футболку и нижнее белье; в своей закрытой комнате он может себе хоть утром дать переодеться так, как хочется, да и тем более он ведь сразу в душ, практичность и быстрота его устраивают. Парень ведет затекшими со сна плечами, зевает ленно ещё раз и разминает шею руками, шаркая босиком до зеркала, что стоит в противоположной скошенной стене комнаты. Он подходит к витражному зеркалу в полный рост… и оглядывая себя такого бледного, и почти удовлетворенно сухо хмыкает. Впрочем — за всю его жизнь подростка так ничего и не изменилось. Джек проводит раскрытой ладонью по груди, ведет вниз, оглаживая себя и следя за своими действиями в отражении. Его выверенные простые действия не дают надежду на что-то изучающее или чувственное. Он и так знает, что ничего не изменилось в его… теле и физиологии. Тонкие длинные пальцы спускаются на низ впалого живота, ведут дальше, вниз, на выбритый лобок, и наконец обхватывают мягкий член, сжимают несколько раз, проводят по длине оттягивая крайнюю плоть. Он массирует, гладит себя, степенно и медленно, и наблюдает пристально, желая увидеть реакцию — почувствовать её, но время проходит и… ничего не меняется. Ни в ощущениях, ни во внутреннем прислушивании к себе и потребностям молодого юношеского тела; ничего не ёкает, не поднимается возбуждающей волной, и глаза не загораются от приятного тактильного контакта. У него ничего не встает, как и сотню раз до этого. Но разве это его колышет? Джек цыкает, склоняя голову на бок, и заканчивает свою проверку, оставляя так и ни разу не дернувшийся орган в покое. Парень стягивает полотенце, висящее на одном из завитков бронзовой рамы зеркала и идет мягким шагом в душ. Как рассказывали ребята, возможно и хорошо, что у него нет утренней эрекции, как у нормального подростка. Да и вообще нет с этим проблем и неловкостей по жизни, когда встает в самое неподходящее время или на любое более-менее сексуальное: на откровенный снимок-картинку грудастой мадам или прошедшей мимо девчонки в ультракоротких шортах. Он шлепает босыми ногами на холодную плитку в душевой и не стесняясь зевая, так что слезятся глаза, врубает воду, настраивая температуру по прохладнее. По тем многочисленным просмотренным уже в сознательном возрасте роликам и прочитанным книгам по теме, такое состояние его физиологии, с учетом что он в свои семнадцать наоборот должен подыхать от спермотоксикоза, это не есть хорошо, от слова совсем. И по-хорошему ему показаться бы специалисту или даже психологу, или обычно… парни обсуждают такое с отцами, просят совета и всё такое в этом духе. Только вот Джек не считает это проблемой. И даже не знает, с чего все остальные парни в старшей школе и его знакомые, да даже Джейми, так уносятся по этому вопросу, порой заводя чисто пацанские разговоры у кого на что и как часто встает, и по сколько раз за день можно отдрочить и кончить. По его мнению, это только проблема — настолько возбуждаться. У него же, к счастью, такой проблемы нет. Разговаривая сам с собой уже много раз до этого, Джек и не пытается представить или понять, кто бы его мог возбудить, и каково это, когда полноценно и крепко встает. Он даже не знает будет ли у него такое в жизни. И кого он захочет — девушку или женщину, или парня… или мужчину. В любом случае, как он себя убедил ещё несколько лет назад, раз не хочется ментально и психологически не тянет, а физиология абсолютна в этом солидарна, то нехрен и рыпаться, всё равно ощущает он себя здоровым и без этих заскоков на тему секса и перевозбуждения. Парень, в конечном итоге устает о таком думать, и залезая в душ, врубает напор посильнее, прикрывая глаза и давая хлестким струям смыть с себя сонливость и глупые непродуктивные мыслеобразы. В реальности этого дня у него планы на примирение, и возможное уклонение от планов навязчивого Северянина «Снова сходить в эту прекрасную церковь!» будь она проклята со всем помешавшимся городом вместе взятым! *** Это была самая отвратительная идея Туоф, которую эта эксцентричная женщина проворачивала за все время их нынешнего пребывания здесь. Туф идейная, Туф не может без приключений и веры в то, что все пройдет именно так, как она и задумала. Фрост переглядывается синхронно с Эммой, сидя на задних сидениях пикапа и тут же морщится так же, как и сестра; у них обоих сейчас одинаковые мысли, и несмотря на бесящуюся с утра сестрицу и свое отчасти никакое настроение, в провальной идее тетушки они уверены и солидарны как никогда. Но Туф настаивает, щебеча что-то радостное и воодушевлённое, под задорную, но не громко играющую магнитолу, и улыбаясь порой так что видно в зеркале заднего вида. И всё бы хорошо, если бы эта была поездка с племянниками на уик-энд, куда приезжают на семейном минивэне и расстилают, не спеша, клетчатый плед, заговаривая какой же прекрасный день. Но это Туф, которая загрузила их как щенков в свой монстр-пикап. Туф, которая послала к чертям асфальтированный дальний маршрут, сейчас увозит их через заброшенную старую дорогу до фермы, которой ныне мало пользуются, прет напролом, не обращая внимания на некоторые буреломы и ямы, уверенная, что от них будет польза, и при том не забывает подбадривать и обещать, что день выдастся очень позитивным; ведь подросткам тоже нужно давать волю на креатив и творчество. — Если под творчеством эта женщина считает помощь старым алкоголикам изготавливать новые порция сидра, и при том таская тяжести и терпя подначки старших, то я как-то не уверен, что я творческая личность. — Бурчит тихо Фрост, пока Туф отвлеклась на звонок от Ника. — Я тоже, — мрачно соглашается сестра, и шипит что-то неразборчиво на очередном ухабе. — Да чтоб вас… Здесь ещё и сеть не ловит! Ну вот почему так? Нельзя меня оставить было дома? Ко мне Анна и Тейлор должны были зайти! Эмма хнычет, нервно запихав телефон обратно в джинсы и складывает демонстративно руки на груди, к счастью для Туф, которая уже успела поговорить с Северянином, это выглядит слишком смешно и забавно, поэтому женщина только улыбается, и выруливает круто в право, на более сносную и отчищенную сельскую дорогу. — Не волнуйся, дорогая. Я общалась вчера с их родителями, и они должны подъехать туда чуть позже. Половина города, как никак, поэтому, будете помогать мне и миссис Дарвен со стеклотарой. — Ты ведь понимаешь, что армия взвинченных подростков и пожилых, в приподнятом настроении, дамочек , то тут то там пытающихся тайком этому молодняку, между прочим не совершеннолетнему, дать снять пробу — это не лучший сценарий и развития ситуации? — Вполне логично подводит Джек, и он не собирается именно сейчас контролировать свой возмущенный и недовольный тон. — А что такого? — удивляется Туоф, — Можно подумать в забродившем яблочном соке есть какой-то вред, — она хитро подмигивает через зеркало заднего вида Джеку, и парень понимает хитрую лазейку, мученически закатывая глаза. Чертовы формулировки, которые этим престарелым самогонщикам-бродильщикам подсказал шеф полиции. Твою ж налево… Ну да. Одно дело брать несовершеннолетних помогать на заготовку и разлив сидра, другое просто помогать сортировать забродивший яблочный сок, — одно и то же по сути, но на бумаге юридически отличается. Формальности, блядь. Впрочем, даже так — Джек не в восторге. Он прекрасно знает, что там будет и Джейми, и его некогда приятели, с которыми как-то не желает встречается сам Фрост. Вся идея ему не нравится, она кажется дикой и необдуманной. Он не хочет ещё и вспоминать о неконтролируемом состоянии Джейми, который при такой удобной возможности воспользуется, чтобы или что-то сломать, или вызвать скандал. Или же просто напьется, как свинья, — добивает ещё один гвоздь в гроб их дружбы и приязни, мысль в голове, и парень пораженно прикрывает глаза, смиряясь, что день будет начисто испорчен. И даже зная, что Туф уже сбавляет ход, подъезжая к ферме, где полно таких же пикапов или мини-грузовых, он не хочет открывать глаза и смотреть на эту начавшуюся вроде как веселую вакханалию. Эмма отчего-то в этом сама с ним солидарна. Не то чтобы они из правильной семьи и на дух не переносили алкоголь и всё что с этим связано, даже в такой мирной мере, но это сборище и повод их обоих не устраивают, равно и то, что их мнения в этот раз не спросили и просто привезли, приобщая, как приличных и послушных детей, дабы показать — смотрите, какие хорошие другие подростки, они пример и помогают старшим, а значит и вы должны. Фрост выругивается смачно в мыслях всем, что только знает, и сейчас абсолютно наплевав на внутренние табу и громко хлопнув дверью вылезает из пикапа. — Добро пожаловать не на репетицию летнего фестиваля, а добро пожаловать на репетицию гребаного лицемерия и свинства! — Шипит зло парень, возмущенный виднеющийся толпой смеющихся людей и общим заражающим всё вокруг движем. Сухой хмык позади него и тяжелая атмосфера недовольства от сестры в кой-то веки не бесит и не раздражает. Черта с два он ещё раз согласится на идеи общительной Туф и поведется на её уговоры. *** Этот гомон его добивал, словно выпивая последние соки, отовсюду преследуя и не давая укрыться: смех мадам за бальзаковского возраста, их же «тихие» перешептывания и обсасывания новеньких переехавших семей; где-то справа гогот и подначки мужчин и пожилых джентльменов, да споры как и что лучше делать для безопасности частной собственности, кто-то визжал и ржал на улицы — подростки тоже были навеселе, а молодые мамочки не видели ничего зазорно привезти ещё и визжащий мелких пиздюков, которые ничего, кроме как истереть явно не могли и не хотели. Но всем было плевать, кто-то в отдалённой части, возле барбекю, включил старый кантри и атмосфера стала ещё боле невыносимой и слащаво-наигранной одновременно. Пусть и не с первых десятков минут, но Джек нашел себе закоулок: меж проходных секций сарая — не то склад для простойки сена, не то просто временно перевалочной для того же корма для крупного скота. Здесь невесть как — грязно и пыльно, но это самая отдаленная точка от шума и гама, относительно ото всех веселых парней и девушек, мужчин и женщин. Та ещё чертова попойка муравьев в термитнике — не иначе. И пусть основной работы взрослых он не делал, пригождаясь только, как разносчик — «подай, принеси, иди спроси, отнеси обратно и узнай», — но чувство опустошённости и взбешенности уже сказывалось. Голова начинала гудеть, а настроение к черту опустилось ниже плинтуса. Фрост по природе своей терпеть не мог столпотворение, шум и большие компании, а ещё хреновую старую музыку и стариков навеселе, которых, кстати, сейчас было в большинстве, и которые пытались склонить к своему веселому приподнятому состоянию ещё и его. Хотя, может это они с Эммой такие… привереды? Другие знакомые подростки, которых здесь он видел, тоже приобщены и на взводе хорошего настроения, слишком раскрепощены в действиях, как ему кажется, но вдруг это тоже нормальное в данной социальной группе поведение? К черту. Ему хочется в покой. В тишину и прохладу, без вездесущего запаха пожухлого сена, пыли, въедливых духов пожилых дам и спертого запаха забродивших яблок. Но и уйти так просто, наплевательски относясь к просьбе Туф Фрост не может; не хочет, чтобы снова из-за него страдала чужая репутация. Он трет виски, с силой растирая подушечками пальцев, словно нажим поможет стереть окружающее и дать хоть секунду без гудящей головной боли и шума. Едва услышанный уставший вздох по левую сторону, и Джек скашивает резко взгляд, улавливая сестру; Эмма прижавшись к идентичной деревянной балке складывает руки на груди и откидывает голову к сухому пыльному дереву, по её выражению лица Джек понимает, что даже ей, любящей раздолье и шумные компании, этот денек не запомнимся радостью. Эмма измотана, опустошена и не в своей привычной манере. Она равно ему хотела бы побыстрее отсюда слинять, возможно принять душ и пойти на весь оставшийся день с подругами в кафе-мороженое, что находится за три улицы от их дома... И он её, черт возьми, понимает. Но всё что у них есть — небольшой закуток и не такой явственный и громкий гомон что внутри основного дома. Остаться бы так подольше, прикрывая глаза самому, выдыхая и замирая в своеобразном вакууме. Переждать тягостное время, и чтобы наверняка никто не трогал — так Фрост и поступает, пытается абстрагироваться, пока его никто не нашел и не дергает, рядом аналогичная тишина — со стороны сестры уж точно. Он и не думал ни разу с момента их сюда приезда, что Эмма может быть настолько тихой. Парень фыркает мысленно, и чутка расслабляет мышцы лопаток, доверительно прижимаясь к неудобной подпорной балке. Гомон позади или вокруг нозит, но пока его не трогают, пока есть эти минуты своеобразной тишины и покоя лично для него, он ещё потерпит. Ради Туф? Ради Эммы? Но как только мысли медленно утекают, приглушая внешний фон гомоза, его издевательски вырывают до более знакомые голоса приближающиеся к их укрытию. Джек отчетливо ни с чем не спутает этот тон — навеселе, дерзкий и разбавленный ехидной злостью. Джейми так не кстати рисуется в компании новых приятелей, и Джек, распахивая глаза, невольно кривит губы в неприязненной усмешке. Или скопом место и ситуация так его взвинчивают, или четкое понимание, что и без того сорвавший крышу в очередной раз друг будет нозить, коль его увидит. А с учетом легкодоступного алкоголя… Фрост скрепит зубами, когда в трех метрах позади слышит это паршивое нараспев «Э-э-эмми», но всё ещё надеется, что раздолбайская компашка, которую скорее всего и возглавляет ныне Джей, перебесится в другом месте, не обращая на них должного внимания... *** Он ошибается, не настолько жестоко, как предполагалось, не так фатально для общего позора, но ошибается, что хотя бы здесь его оставят в покое. Фрост с силой захлопывает переднюю дверь пикапа на переднем сидении и, под гнетущую тишину заводящегося мотора, складывает руки на груди, игнорируя тихую просьбу Туф пристегнуться. Эмма даже не комментирует, сидя позади, уткнувшись в телефон и стараясь игнорировать: Туф, его, саму себя. Произошедшее. Костяшки до неприличия ломят и саднят, и кажется он перепачкал джинсы в своей и чужой крови, но так блядь им и надо! Атипичная злоба поднимается с новой силой из глубин мягкой души, и перед глазами та мерзкая картинка снова: Джейми, как Фрост и предполагал, уже изрядно напившийся тайком от взрослых, в компании трех своих новых своих приятелей, выпендривается со злобной похабной усмешкой перед его носом, словно специально заводя до более обидные темы и тыкая перепачканными липкими пальцами в Эмму, что, напрягшись, стоит за спиной Джека. Парень сводит челюсти до скрипа, до боли в зубах, скидывая воспоминание десятиминутной давности, не пытаясь словно больше анализировать без оправданий ебанутое поведение взбесившегося друга… Или уже приятеля? Он, чёрт возьми, уже не понимает, кто ему Джей, не понимает, как пацан может меняться до неузнаваемости за какие-то несколько суток! Что за биполярка такая творится в этом молодом мозгу?! Что вообще здесь происходит?! Почему с его приездом город словно обезумел? Неужели дело снова... в нем? К чему не прикоснешься — всё портишь! — колкие слова из прошлого обжигают внутренности и сознание, и Джек сжимается на своем месте, пытаясь быть ещё более незаметнее, уйти от взоров. Только чьих? Туф сосредоточена на выезде; она мудра и молчит, отчасти понимая и свою вину притащить подростков на эту подготовительную вакханалию. С другой стороны, молодой женщине хватает всего одного взгляда на зашуганного злого парнишку, чтобы понять — не лезь, не трогай, не заговаривай. Не сейчас. Джек слишком сложен в своем характере, а она не в той кондиции и настроении, чтобы сейчас это всё разруливать. Нет у нее уже на сегодня доброты, понимания и чистосердечия. Женщина всего на пару секунд прикрывает глаза, выдыхает степенно и включает подворотник, выруливая на асвальтированную дорогу. Через минут десять они уже будут в городе, и она сможет довести ребят до дому, высадить, ну а сама же… — Останови… — требует Джек внезапно, как только они въезжают в начальные улицы черты городка, где бурная растительность, скрывает половину заселённых домов, и Туф потерявшись, не сразу улавливает суть этого холодного слова, кинутого ей на полном серьёзе. Но вот она быстро в немом вопросе переводит взгляд на паренька и с тихим вздохом съезжает чуть на обочину, притормаживая плавно пикап. А Джек, ничего даже не говоря, нетипично его вечно послушному характеру, мигом вылетает из машины, равно громко хлопнув дверью и скрываясь за узкой улочкой меж плотно построенными старыми домами, что ведут в парк. Его сестра ничего не говорит, Туф кидает внимательный взгляд через зеркало заднего вида и мрачно выруливает снова на дорогу, не забыв включить подворотник; Эмма даже не заметила ни самой остановки, ни злобного слова, кинутого братом, ни его личного исчезновения. Она погруженная в свой телефон что-то ищет, или общается, отрешенная от этого мира, словно никогда никакого Джека и не существовало в её личной вселенной.