майко, гейша, кицунэ

Кадзу лежит в темноте. Дышит. Раскинулся на циновке, над головой низкий потолок, деревянной решеткой забранный, еще выше — над крышей, над облаками — холодные зимние звезды. Перемигиваются, переглядываются. Дышит: на четыре счета — вдох, пауза, выдох, пауза, снова вдох. Перебирает мысли, выстраивает в цепочку. В ровную линию — не оборвется ли?.. Нет, сработали чисто. Ищет место грядущему шагу. Куда теперь?.. Нужна личина. Выход Сатоши, его черед. За него спокоен. За себя — не привык и спрашивать. За нее… Сбивается с мерного ритма, пальцы в кулак забирает. Проверял утром — пусто. Ни просьбы, ни весточки. В порядке ли?.. В порядке, твердит себе каждую ночь. Она — справится, умная. Сильная, смелая… Тепло ли принял отец? Расскажет ли?.. Он ее ходить учил, один растил. Расскажет, решает Кадзу. Размышляет неторопливо, не излишне ли это доверчиво. Взвешивает угрозу и риск. Что он за человек. Молчаливый? Холодный? Иначе — откуда в ней этот покой?.. Окия? Думает, как бы узнать, не выдавая себя. Своего интереса. Ведет мысленный разговор, но тот не дается. С ней всегда так: не просчитать. Оттого, что живая. Холодная, пусть. Реки зимой — и те в лед одеты. Не страшно. Страшно — не это. Всякий год весна наступает. К чему торопить? Неизбежному — случиться. Если суждено, еще встретятся. Сведет дорожка. А все же — проверить бы… Беспокойный, ругает себя. Сатоши спит, и ты — спи. С утра проверял уже. Что может за день случиться?.. Слишком многое. Не дается сон. Не снисходит. Кадзу поднимается, выходит бесшумно. Возвращается — точно пьяный. Не таясь, хлипкую створку в сторону тянет. Собирает припасы в дорогу. Будит спящего, не условленным знаком, но так же настойчиво: — Сатоши!.. Ехать нужно. — Раньше утра имени твоего знать не знаю, — бормочет Сатоши. — Потом приходи. Через миг садится в узкой постели, сверкает глазами. — Было же — чисто, — говорит с налетом сомнения. — Что не учли? — Не в заказе дело, — помедлив, произносит Кадзу низким голосом. — В чем же тогда? — Мэй. — Что — Мэй?.. — моргает Сатоши. Глядит ему в лицо, молчаливо и долго, встает с утомленным вздохом. Сворачивает постель, светильники зажигает. Подает зеркало: — Подержи. В старика обращается. Слишком медленно. — Держи ровно! — требует юным голосом. — Говори пока, куда ехать. — Нужно вернуться. — Домой? — Нет, — отвечает Кадзу. Дрожит легкое зеркало. — Туда, где пленником был. — Что, так понравилось? — хмыкает Сатоши. Убирает кисти и клей, бороду оправляет. — Что ей там делать?.. — Нечего. Смотрят один на другого. Тяжестью нарастает молчание. — Может, схватили, — вслух говорит Кадзу. — Заставили написать. Про себя: может, пытали. Может, пытают сейчас. Грудь стальным обручем перехватывает. Вскипает железом кровь. Пальцы льдом холодит. — Три дня дорогой уйдет, — рассуждает Сатоши, облачаясь в чиновничьи одежды. — Кисло. Два, если не спешаться. — Я старый человек, — хмыкает. — Но чего не сделаешь ради ведьмы, а? — Она — не ведьма, — сухо бросает Кадзу. — Жаль, — говорит, — хоть ясно было бы, чем взяла. Будто околдовала тебя, — вздыхает с тенью веселой жалости. — Ни при чем заклятия, — отмахивается Кадзу. — А кто говорил о магии?.. — улыбаются молодые глаза на старом лице. Кадзу опускает взгляд. Письмо за поясом жжется сквозь ткань. Помнит касание тонких пальцев. И он — помнит. Пусть скупая записка наводит страх и тревогу, ее бы — за отворотом хранить. У сердца. Но потерять — всего страшней.