природа
8 апреля 2021 г., 12:37
Обещание, данное дзенину — нелегкая ноша. Тянет к земле, давит на плечи. Трусливый, чего бояться?.. Того, отвечает себе, чего каждый страшится.
Перемен.
Находит Мэй на утесе. Стоит недвижно, будто в землю вросла. Стройнее окрестных сосен. Шерстяная накидка кутает узкие плечи, голова непокрыта. Прежних причесок не носит, гладкие волосы небрежным узлом собирает.
Красивая.
Кадзу подходит так, чтобы слышала. Скрипит свежим снегом. Встает у плеча, по правую руку.
Пламенеет тревожный закат. И откуда в нем — столько красок?.. Сменяют одна другую.
— Будто бы в танце, — произносит Мэй тихо. — Смотри!..
Небо в блестящих глазах отражается. В свете закатном их взгляд — цвета лаковых вишень. Неотрывный и темный.
— Учить тебя должен, — роняет Кадзу.
— Хорошо, — отвечает Мэй, обратив лицо к узким розовым облакам. — Позволишь спросить?..
— Спрашивай, любопытная.
— Почему… — замолкает.
— Почему прежде не взялся? Непросто сказать.
— Прости, я случайно услышала…
— Ни к чему извиняться, — кривится Кадзу. — Это я должен.
— Ты?..
Закат позабыт. Смотрит в лицо его с немым удивлением. Позволяет в себя заглянуть.
— Если слышала, — объясняет Кадзу, — знаешь, что не желал учить.
Беглая прядь волос гладит ее скулу. Задумчивой сделалась. Снова вздыхает чуть слышно:
— Если ты полагаешь, что не стоит мне знать причин… — легкий поклон и только.
Принимает без тени укора. Без интереса. Отступает от своего любопытства.
Самое в ней невозможное — этот покой. То, как легко она оставляет неважное. Умение проиграть.
Порой шаг назад — вернее и сотни вперед. Он знает. Гадает, откуда и ей известно.
Она не синоби. Не воин и не шпион.
— Пойдем, — говорит Кадзу.
Ведет ее к дому, к теплу очага. Смотрит, как греет озябшие пальцы. Как заводит воду для чая — не спрашивая, но желая предугадать.
— Ты все еще гейша, — отмечает Кадзу, — даже став кицунэ. Нет, — поправляет себя, — не став. Всегда ею была.
Она садится рядом, сложив на коленях руки. Глаза горят на лице.
— Притворство?.. — продолжает Кадзу. — То, что ты — гейша?
— Истина, — отвечает Мэй.
— Истина, — повторяет Кадзу.
— Когда приходит вишневый цвет, — поразмыслив, отвечает Мэй, — в лепестках травяные стебли. Кто обманется, будто трава — цветет?..
— Гейшами становятся, — замечает Кадзу, — не рождаются.
Мэй разливает чай, придержав широкий рукав. Тонко белеет запястье. Пиалу с легким поклоном вручает. На языке — и горько, и сладко. Кадзу так заварить не умеет. Благодарит улыбкой и взглядом.
Мэй пьет напиток глотками мелкими, точно наперсток. Затем говорит, на него не глядя:
— Ты сказал, я и гейша, и кицунэ. Первому обучили, второе — моя природа… Стоит ли разделять натуру на истинную и ложную?..
— Стоит ли? — вторит Кадзу.
— Я не вполне понимаю, — признает, опустив взгляд. Тонкие пальцы на коленях сплетает.
— Что делает человека — собой? Я — синоби, — отвечает Кадзу, — иным не буду. Есть дороги, с каких не сойти. Полной отдачи требуют. Нельзя пройти ими странником. Нельзя свернуть.
— И потому — ты — синоби, я — гейша, — заключает Мэй.
— Да, смышленая.
Улыбка трогает уголки ее губ.
— Учить не хотел, — объясняет Кадзу. — Всякое прошлое… Проложены тропы. Легко обмануться. Решить, будто путь, каким прежде шла — за тебя выбрали.
— А если и так?.. — хмурятся тонкие брови. Протянуть бы руку, разгладить морщинку пальцем.
— Неважно, как на него ступила. Важно — как шла.
— Однажды, — вдруг признается Мэй, — мне привиделось, будто жизнь моя — лист на ветру.
Кадзу опускает пиалу ей в руки.
— Есть лист кленовый. Есть чайный, — отзывается наконец. — Помни. Теперь говори.
— Что говорить?.. — запинается Мэй.
— Все, что подступит. Тебя иному учили, знаю. В себе удержать. Не всякое слово слышать желали.
Гейша — недвижно лицо. Лишь глаза на мгновенье мерцают согласно.
— Не теперь, — добавляет Кадзу.
Пальцы белые, нежные поверх грубой ладони его ложатся. И Мэй говорит: ровным и плавным тоном. Кадзу прикрывает глаза.
Идет вместе с ней дорогами прошлого, рука об руку. Все чаще лакуны молчания возникают — и тогда не торопит ее. Нужно время, слова придут.
Слушает.
Слышит.
