майко, гейша, кицунэ

К Такао шел говорить. Свернул у самого дома, послушный глубинному зову. Предчувствие — тонкая рябь на спокойной воде. Еще не обманывало. Нужно увидеть. — Войдите, — негромкий голос. Масамунэ Араи — точно фигурка белой кости. Дышит неглубоко и размеренно, опустившись в позу лотоса. Медитирует, размышляет. — Мешать не хотел, — замечает Кадзу. — Я закончил, — отвечает ронин. Поднимается со светлой циновки. Легко друг другу кивают, без прежней немой опаски. — Зашел спасибо сказать. За помощь. — Вы дали мне кров, — произносит ронин. — Меньшее, чем я мог отплатить. — Был волен уйти, — упрямится Кадзу. — Мог погибнуть. За чужой клан. Раньше срока путь завершить. Застывает напротив. Ждет, впившись взглядом в лицо — покойное, неживое лицо, что разбивает тихая живая улыбка. — Не здесь, — отвечает с легким смешливым вздохом. — Не сейчас. Кадзу кивает неторопливо: услышал. Последний час ронин сам назначит. Сам подведет черту. В этом есть темная, мрачная красота, признает Кадзу. Есть свобода. На низком столике — чернила и свитки. Над огнем — старенький чайник. Сам заваривать собирался? Или ждет гостью? Смотрит на ронина новым взглядом. Раньше видел — живой мертвец. Смертник. Живет взаймы, пока время не выйдет. Живет до поры. Приговорен своей же рукой. Теперь видит — неважно время, неважен срок, неважно, что впереди ожидает. Ронин — живет. Масамунэ идет — не сбиваясь с твердого шага. Так, как должно идти человеку чести. Высокого духа. Кадзу схожей дорогой шел — не шел, но бежал. На первых порах наследил — Такао хмурил широкие брови, но молча улаживал. Потом научился лучше. Покойней держать себя. Но ярость в груди холодом клокотала, но гнев плоскую голову поднимал — неумолимо, точно змея в высокой траве. Так и летел по темной дороге, оскальзываясь на крови. От первого и до последнего. Торопился своей рукой удар нанести, опередить болезни и старости. Не жил тогда. Не давал себе времени оглядеться. Лишь только оглядываться — на прошлое, на утраты. Молодой был, глупый. — Аогавара, — говорит неохотно то, о чем говорить зарекся. — Месть, — подбирает слова Масамунэ, — она принесла тебе мир?.. — Мир? — Щеку дергает судорога. — Она подвела черту. Ронин кивает. Меняет тему, разгоняя сумрачное молчание. — Мэй обещала зайти, — тон предлагает остаться. — Тогда мне пора. Уходит, спиной ощущая взгляд ронина. Вниз по уклону скользит. Незамеченный, замечает — знакомый плывущий шаг, прямая спина. Мимо проходит, задумчивая. Вернется с чайным румянцем, с легкой тоской в темном взгляде. Кадзу не спросит. Масамунэ Араи — прежде руки бы не подал ронину, слуге самурая, теперь же — готов доверить самое дорогое. Сбережет, наперед знает. До назначенного часа укроет. Одна дорога троим начертана. Двое ступают по ней в надежде на жизнь, но третий… Один скажет — путь мести. Другой — путь долга.