майко, гейша, кицунэ

Масамунэ становится Мэй хорошим учителем. Спокойным, терпеливым к ее ошибкам и промахам. Кадзу это видит, наблюдая их поединок. Пожалуй, слишком терпимым. Сражается, отмерив тщательно ловкость и силу. Там, где она удару открывается — ронин уступает, отводит глаза. Поддается. Позволяет не уронить лица. Такао учит иначе. В нем ширится и растет уважение к ней, но не жалость. Кадзу помнит, каким жестоким он может быть — нельзя ошибиться, нельзя замешкаться, оступиться — нельзя. Обучай Такао не колдовству, но искусству боя — и тонкая кожа Мэй пестрела бы синяками. Масамунэ движется, как под водой. Щадит ее — отчего?.. Гейша и ронин — пожелай она, и могло бы выйти иначе. Он бы сумел отступить. Если бы не совместное бегство, если бы не печаль ее слов под зимними звездами, если бы не обреченность такого союза, если бы… Если бы. Кадзу наблюдает: шаг ее все еще тесен и нетороплив, точно скованный узостью привычных гейше одежд. Она не знает, как ставить руки, не умеет держать баланса с боккэном. Отражает атаки ронина с легкой заминкой. Сама не атакует. По глазам видит: знает нужный момент, отличает его, но не пользуется. Гейша, гейша. Искусство боя в том, чтобы идти на боль. Перешагнуть себя, телесное и живое, заглушить этот голос. Не тревожиться, отгореть самым глубинным из страхов, шагнуть его — и идти. Свободным любой судьбе, любому исходу. Ее учили иначе. Она не привыкла идти на боль. Только терпеть ее — малую и большую, без жалоб и трепета перед ней. Она не станет атаковать боккэном. Не в ее характере. Не в ее природе. Сейчас — идет поперек нее. Криво. Чему удивляться?.. Отчего ронин не видит этого? Кадзу понимает свою ошибку. Ронин все замечает, но не знает иных путей. Ведет своим: путь долга. Путь отречения. У любого искусства своя цена, незримая плата. Что отдаешь и что получаешь. Так — правильнее, вернее. Но уйдут годы. Десятилетия. У них нет даже месяцев. Ее руки — в мозолях от дерева рукояти. Знает, держал в своих. Ей — больно, ей — трудно. Он знает. Но этого — недостаточно. Несколько месяцев не в силах изменить того, что выстроено годами. Что воздвигнуто было не меньшей болью и тяжким трудом. Мэй обучали иной науке. Легкости танца — она может стать смертоносна. Не клинок ей нужен, но веер. Бритвенно-острый, изящный веер, узким ладоням под стать. Он прикрывает глаза. Вспоминает последний танец: заснеженный лес и летящий шелк. Ветер ее волос. Тонкость движений. Тогда — не смиряла шаг, тогда — не искала укрытия, не знала уловок, не отступала. Разбуди ее среди глухой ночи — и под луной станцует, не сбросив сна. Память тела, отточенная годами. Он знает ей цену и знает ценность. Знает, как тяжело ее сохранить. Понимает: тренировалась. Повторяла заученные движения, творила свой мир и свое место в нем. Иначе не сумела бы танцевать — так. Так просто и так легко, в отрешенности и забытьи. Переступив себя, бездумно и беззаветно. Танец — вот ее боль. Вот ее труд. Ее искусство. Нужно лишь подтолкнуть.