майко, гейша, кицунэ

Незванным в комнаты входит. Азуми работает: тонкая игла мелькает в руках, в полотно ткани ныряет. Голову поднимает — охает. До крови колет пальцы. Тяжелую алую каплю слизывает, брови недобро хмурит. Исподлобья глядит. — Чего тебе?.. — голос звенит укором. Кадзу смотрит в ее лицо — измученное, усталое. Глаза покраснели. Плакала. — Пришел попрощаться. Завтра в дорогу. — Вот и славно, — бросает с нервным восторгом. — Надеюсь, долго тебя не увижу!.. Всех вас! — Азуми… — легким предостережением. — Что — Азуми? — шипит. — Победу явился праздновать? Насмотрелся?.. Так уходи. — Не кипи, — морщится. — Поговорить хотел. — Не хочу тебя слушать, — упрямится. В ней всегда было — это упрямство. Хорошо для дела, для безделия — скверно. — Все же — выслушай. За работу не принимается. Склонила растрепанную голову, чтоб глаз не видел. Ждет. — Мне следовало… — Кадзу вздыхает. Не знает, как объяснить. Какие найти слова. — Смотрел на тебя — и не видел. Не хотел замечать. Азуми зло фыркает. — К чему идет, не догадался. А теперь — теперь уже поздно… Для всего поздно, ты — понимаешь? Ее острые плечи опускаются в один миг. — Да, — едва слышно. — Это все?.. — Тебе что-нибудь нужно? Ответь, — не требует, но — просит. Ее выбор. Ее предательство. Но вина — вина и на нем — тоже. Предать может лишь тот, кто прежде был — преданным. Вина на всех, кто глаза отводил. Некрасивые сцены. Смешно — на смерти, на кровь приучили себя смотреть. А личного, сокровенного — не приметили. Глупо. — Кадзу, — выдыхает она. Без вызова, без укора — безнадежным голосом человека, что брел в пустыне и пять шагов не дошел до воды. — Так теперь будет — всегда?.. Он не спрашивает. Знает — как. Вечное бремя, изо дня в день, из года в год — не переменить уже ничего, мертвых не воскресить, и себя — не перенести себя, не вытерпеть, когда гаснут огни, в нагой темноте одиночества. Возвращаться к одному и тому же мигу, беспрестанно, по кругу — стыд и вина, вина и стыд, и нет наказания горше собственной памяти. Он хочет ответить: нет. Хочет сказать: время лечит. Страждущие — утешатся. Когда-нибудь. Ты искупишь. Когда-нибудь. Ты полюбишь — снова и заново, и любовь эта не вернет тебе старой боли. Он молчит. Долго, изнуренно, страшно молчит. — Я не знаю. Хотел бы ответить иначе. На колени ее, укрытые грубо вытканной тканью, падают слезы. Расплываются темным, точно чернила по мокрой бумаге. Она опускает лицо в дрожащие руки. Пальцами зло отирает немые слезы. — Сама виновата, — хрипит. — Заслужила. — Горько будет, — Кадзу отводит глаза. — Тяжело. Выдержишь, перенесешь. Кость на сломе сильнее становится, — искоса смотрит. Азуми сердито всхлипывает. — Глупость какая!.. Оба смолкают — осторожным хрупким молчанием. Тонким, как лед по весне. — Почему — она? Что в ней… — напускной покой ее идет трещиной. — Ответь — хотя бы теперь!.. Чем она — лучше? Кадзу поднимается на ноги. Глядит — снизу вверх, а потом подает ей руку. Пойдем, проводишь. У распахнутой створки смотрит в нее. Чувство, что не сбылось. Любовь, что не случилась. Азуми не опускает влажно блестящих глаз, выискивает в лице, кусает губы. — То, зачем проходила ко мне… — сдается Кадзу. — Могла бы забрать все слова, что тогда говорила?.. Всю тяжесть вручить обратно — могла бы? — Я бы хотела, — говорит она, потемнев лицом. — Больше всего на свете. Избавления. Но — не могу. Не выходит, не получается!.. Отчего — так? Я же… — Ты куноити. Наито. Как я. И ты — человек. Как я. Есть страсти, каких не взять под контроль. Ни мне, ни тебе. Никому. На щеках пылает румянец. Отбросила всякую выдержку, знает — больше уже не придет. — Никому — кроме нее?.. Это ты хочешь сказать? — Никому, — повторяет с нажимом Кадзу. — Вот и все. Удачи, счастливая. Делает шаг от нее — один, другой, третий. Ветер с гор плывет запахом талого снега. Низкое зимнее небо в себя опрокинулось. Стало высоким и шелково-голубым. В спину последним вопросом — голос ее: — Почему — счастливая? Не оборачиваясь, Кадзу указывает рукою наверх. Бледный серп месяца жнет облака над землей — всем, кто приметит, надежду сулит. Высшую драгоценность жизни.