майко, гейша, кицунэ

Озеро паром исходит. Чистые воды, теплые, как молоко. Островок жизни в сердце немой зимы. — Купаться будешь? — спрашивает. Не смотреть привел, но любоваться. Не любоваться, но коснуться. Смутить череду одинаковых дней, дать передышку. Тяготы сбросить — прежде, чем окунуться в тревогу их вылазки. Нетронутое зеркало озера перед «Серым ручьем». Подарок. — Можно?.. Нужно, хочет сказать. Пройдет тем легче, чем больший покой возьмешь. Подготовился: сухие дрова принес, чистое кимоно на смену. — Хочешь, чтобы я отвернулся? Спрашивает, чтоб кровь разогнать. Встретить отпор, отступить с усмешкой. Не над нею, но перед тем, как сложилось. Куда это их завело. Мелькает печаль на тонком лице, следом приходит улыбка. Лукавая, женская. — Да. Пожалуйста, отвернись. Просьба твоя — закон, строгая. Отворачивается, не подсматривает. Шелест легких шагов — тень перед ним ложится на серый камень пещеры. Силуэт против света, тонкий и острый. Мягкая дымка — стальною иглой. Пальцы в кулак забирает, считает ток крови. Видит, не глядя: душная шерсть в ноги ее ложится, следом — пояс тугой расплетает. Он замирает, выдыхает с усилием, до остатка, и забывает вдохнуть. Кимоно по острым плечам струится, спадает пеной морской. Лижет нагие ступни, белую нежную кожу. Тяжелые волосы волной распускает, оправляет одним точным жестом. Дразнит, жестокая. — Игривая, что ты делаешь? Вдруг — показалось? Случайно на свет ступила, смутить не желала? Не понимала, не ведала, что себя выдает?.. — Мщу, — короткий и острый ответ. — За насмешки, — сквозь водный плеск. Улыбка бежит по его губам, верткая, точно змейка. Вот, значит, как. Уколоть хотела, беззлобно, по-женски. И тут же — пощадить, равная равного. Любовники так заигрываются. Распаляют друг друга, искрами жалят. Будет тебе искра. Раздевается неторопливо, без спешки. Словно в запасе — все время мира. Словно они на свете одни. Проходит пологим берегом, словно бы невзначай, ступает в горячие воды. Она ждет в столпе золотого света, белея плечами над кромкой воды. Пар у лица струится, размывает черты. Только глаза горят влажным блеском, только прядь у лица чуть вьется от жара. Один миг — глядят друг на друга, шалыми и хмельными глазами, другой — смыкают горящие губы, на единый выдох и вдох. Ладонями жар забирает, гладь шелковой кожи под пальцами — ни ожогов, ни шрамов. Сберечь клянется. Мэй тянет его за плечи, вжимается, точно воды вокруг бьют ее холодом. Замирает в кольце его рук, скользит пальцами по груди, беспечно, бездумно, как трогают что-то нежное. Забывшись. Она здесь — другая. Иной раз он забывает, сколько у нее лиц. Что она может быть — такой. Уязвимой. Открытой. Нагой перед ним, не телом одним. Как много позволено ему видеть, когда спадает броня ее холода. — Мы так не можем опоздать? — отстраняется. Нет, милая, жжется на языке. Нам некуда торопиться. Все время — тебе отдам, сколько бы ни было нужно. Вместо этого он подает Мэй свое кимоно. Смотрит, как она вяжет в узел тяжелые влажные волосы. Укрывает плечи ее шерстяной накидкой, задерживая ладони дольше положенного. Теснее приличного. — Идем, красивая, — говорит. Но глаза ее обещают. Говорят: пусть не здесь, не сейчас. Но — с тобой. Веди же. Не играет, не дразнит, но, глаза опустив, подает ему узкую тонкую ладонь, и он забирает ее в свою.