майко, гейша, кицунэ

Ей холодно. Ей больно, и трудно, и тяжело. Но все это и вполовину не изматывает так, как постоянный холод. Мэй растирает загрубевшие руки, на ночь кутает ноги шерстяным отрезом, засыпает, напившись досыта горячей травяной горечью, с пылающим лицом, но просыпается от неизменного холода. Бродит по комнатке, старясь ступать неслышно, чтобы не разбудить дедушку Чонгана. Сон стариков чуток, сон синоби — и того тоньше. Она наощупь натягивает тренировочное кимоно, выскальзывает за дверь, осторожно придержав седзи, и направляется к фруктовому саду. Луна пылает на бархатном небе, и звезды — зимние, острые звезды — льдом обжигают ее запрокинутое лицо. С губ срываются облачка пара, и Мэй прикрывает глаза. Ей кажется, она схожа с этими звездами. Они холодны и они одиноки, далекие людям и даже друг другу. Она находит знакомое созвездие, от его краешка занемевшей рукой чертит по небу тонкую ровную линию. Северная звезда. Та, что всегда укажет дорогу. Так далеко. Опускает ладонь: под пальцами — знакомая линия крыши. Дом на окраине. Дом Кадзу. Мэй отворачивается. Ни к чему беспокоить его в час полуночный. Ни к чему тревожить. Фруктовым садом проходит. Яблони, сливы и персики тянут в небо осиротевшие голые ветви. Придет весна, и распустятся пышным дурманящим цветом, а пока — спят, сухие и черные. Чем он занят сейчас?.. Тоже — спит? Просыпается ли, как она, в ознобе, с тяжелым загнанным сердцем? В тоске по тому, чему и названия нет?.. Ступает под темные своды зала для тренировок, трижды кланяется пустоте. Залу, тем, кто его основал, и тем, кто ее учил. Идет в темноту, к дальней стене, где хранится оружие. Находит тэссэн, деревянный и гладкий. В центр проходит, замирает в заученной позе. Расправляет веер — острым и точным движением, плывет шагами в пустом пространстве. Легко, еще легче — никто не видит, никто не смотрит, и можно позволить себе оступиться. Пробовать новое, старое вспоминать. Вплести в знакомые жесты чуждую прежде жестокость. Быть не цветком, что растили для аромата и украшения, но — змеею под ним. Не искусство танца творить, но смертельный бой. Мэй привыкает к весу тэссэна, ловит его у самого пола. Росчерк — таким можно сбить шаг врага, рассечь кожу и сухожилия, пустить кровь. Снизу вверх — уязвимы пах, живот и горло. Бей — и не промахнись, атакуй — и не знай пощады. Ей хочется, чтобы такой час никогда не настал. Но если — когда, когда — он придет, она должна быть готова. И она продолжает свой танец, для тьмы и теней внутри и снаружи, и полы свободного кимоно вьются у ее ног, а в руках ее поет буря. Последний вдох, последний взмах, излом прощального жеста — она замирает недвижно, только грудь вздымается и опадает. Тяжелое, глубокое дыхание вдруг нарушают сухие хлопки: тень скользит в светлой арке дверей, движется к ней. По беззвучию этого шага она узнает Кадзу. Может, его узнает ее сердце. — Ладно выходит, — голос его — тихим шелестом. Мэй кланяется, отводит пряди с лица. С тревожным хлопком смыкаются седзи и падает тьма. Она слушает, она слышит: свое дыхание, рваное и неровное, его шаги — ей навстречу. Замирает в одном только взмахе руки. Тени сгущаются, Мэй кажется, будто в них нарастает что-то: тонкий и горький запах, что извне давно отзвучал, снегом и льдом покрылся. Она дышит им, успокаивая легкую дрожь в руках. — Как ты меня нашел?.. — Сам не знаю, — тихим выдохом. — Мне повезло. Он делает шаг навстречу, один только шаг. В лунном отсвете вспыхивают глаза — светлым бликом, темные на темном. Мэй вдруг понимает, что он ответил ей не об этой ночи, но о той, что давно минула. Может, о Белой цапле. Может, о той полуночи в его доме, когда она приставила острие клинка к его обнаженному горлу, к коже, под которой горячим всполохом — кровь. Она делает шаг. Узкий, скользящий шаг в темноту. К темноте. Она хочет сказать: это взаимно. Мне повезло — тоже, я помню — тоже, и тоже не знаю, как это вышло. Как все сплелось, так тонко и так причудливо, тайным покровом узорным. Она молчит, лишь складывает веер с оглушающим треском, убирает за пояс. Горячие руки ложатся на ее плечи, горячие даже сквозь ткань, сквозь тонкую белую кожу. Ей кажется, будто он касается ее много глубже, в такой глубине, какой и названия нет. Оставляет ожог, след незримый, печать. У него руки горячие, а сердце холодное, а нужно — наоборот. У нее руки легкие, а сердце тяжелое, а должно быть — наоборот. Мэй подается к нему, смыкая веки, находит губами губы. Целует так жадно, в таком забытьи, какого прежде не знала. В такой глухой темноте ей легко — никто не увидит, никто не узнает, не осудит ее порыва. Ее жажды и ее голода — телесного, нестерпимого чувства. Здесь не нужно блюсти приличий. Не с ним. Он — поймет, всегда понимал. Она задыхается, под зажмуренными глазами багрянцем плывут круги. Его пальцы чертят тонкую ровную линию — по плечам, по шее и выше, зарываются в волосы. Касание бьет ее дрожью, и руки ее терзают ворот его кимоно — ближе, подойди ко мне ближе, узнай меня и испей. Читай во мне, целуй меня — наизусть. Поцелуи его — что морская вода, пьет и не может напиться. С опустошающим стоном отстраняет — себя? его? — дышит, дышит холодным воздухом, опустевшим без его дыхания у самых губ. Аккуратно разглаживает его воротник, накрывает тяжелой ладонью грудь — там, где сердце. Биение ловит, сбитое и тяжелое, горячее, такое горячее, улыбается уголками губ. Так близко. Кадзу обнимает ее, окружает собой, горьким и дымным запахом, поцелуем волос касается. Не говорит ничего — слов им не нужно. Мэй смиряет дыхание. Ей легко и покойно. И впервые за долгое время — тепло.